Чтение онлайн

Неожиданно лицо Амии расцвело улыбкой, словно утренний цветок под лучами солнца. Легким прикосновением руки она коснулась моей щеки и прошептала, словно клятву:

— Я горжусь тобой, моя маленькая сестренка. Сердце моё жаждет, чтобы жизнь твоя была полна счастья, чтобы дом твой утопал в достатке и любви. И знай, я всегда буду рядом, готовая нянчить твоих детей, одаривая их всей своей любовью, словно они продолжение меня самой.

С того дня Амия стала покидать свою комнату, но в каждом её движении чувствовалась настороженность, словно она боялась обжечься о чужое неосторожное слово.

Она не замечала, как родные, оберегая ее, прятали глаза, полные слёз, за маской шуток и беспечных разговоров.

И тогда я осознала истинное значение нашей семьи. Вспомнились слова отца: «Семья — это крепость, где горе и радость делятся на всех, где каждый чувствует боль другого, как свою собственную».

В последнее время отец почти не покидал дом. Казалось, его оставили последние силы — силы находиться там, где по коридорам дворца безнаказанно ходит человек, способный по прихоти своей растоптать чужую жизнь, словно хрупкий цветок.

Ему пришлось отправить письмо, горькое, словно полынь, и разорвать помолвку.

Тяжело даже вообразить, какой бурей отчаяния и скорби отозвалось в его душе это решение, сколько выстраданных слов он вложил в весть, обрывающую нить надежды.

Тихонько собирая пожитки, мы готовились покинуть этот край, надеясь найти приют для наших израненных душ.

Но беда, словно ненасытный зверь, редко приходит в одиночку — за ней неотступно крадётся другая.

Родители решили уехать в Кимшар, дальнее королевство. Мы, словно раненые птицы, искали покоя в чужих краях.

Дорога в Кимшар была избрана не слепо, не наугад. К этому государству также тянулись нити торговых караванов, соблазняемые невидимым магнитом прибыльных сделок и диковинных товаров.

И самое главное путь вёл вдали от нашего родного дома.

Сердце рвалось посетить свой дом, увидеть Салима и Зухру, но эта встреча несла с собой ядовитый шепот пересудов.

Каждый знал, что союз, некогда скрепленный дружбой, рухнул, оставив зияющую трещину между соседями.

— Не будем будить прошлое, — с болью в голосе произнес отец, словно каждое слово отзывалось эхом в его душе. — Они не ведают истинной причины, по которой мы разорвали союз. Сначала доедем до города Остар, а оттуда, с караваном в Кимшар.

Ему предстояло попросить ещё и свою отставку, подобно просящему милостыню, и у отца не было уверенности в успехе этого прошения.

Ибо должность эта, словно небесный дар, была дарована самим Повелителем, и ледяной страх сковывал сердце перед тем решением, что примет тот.

Тем более требовалась веская причина ухода с поста главного целителя, но возможно ли открыть истинный мотив?

Как донести до Повелителя боль, грызущую душу за дитя, чье счастье украдено?

Как поведать о горечи погребенных надежд?

Ведь перед ним не просто Повелитель, а воплощение власти, чья воля — закон, а слово — приговор.

Отказ от предложенного поста означал не только личное неповиновение, но и тень сомнения на его мудрость и справедливость.

Как воспримет он эту просьбу? Не сочтет ли пренебрежением и, не дай Богам, и вовсе предательством?

Мы ждали с волнением возвращения отца из дворца. Мама то и дело выходила во двор и прислушивалась к каждому шороху.

Только на следующее день уставший отец появился на пороге.

— Он тебя отпустил? Что ты ему сказал? — прозвучал нетерпеливый голос мамы, которая подбежала и обняла его.

— С неохотой, но отпустил, — глухой голос выдавал его сомнения.

Видимо, отец не до конца верил в правдивое решение Повелителя.

Он до сих пор помнил каждое движение, каждый его жест, каждое слово.

Перед его взором встал момент, когда он, низко склонившись в поклоне, стоял напротив Повелителя, облаченного в шелка и бархат, и ощущал себя нагим перед его всевидящим взором.

Слова, словно комья глины, застревали в горле, отказываясь формироваться в стройные фразы оправдания.

В голове бились обрывки фраз, слов, лишь бы смягчить гнев Повелителя.

Его взгляд устремлялся к вышитым золотым узорам на ковре, к дрожащим отблескам света в хрустальных люстрах, к любым деталям, лишь бы не встречаться с пронзительным взглядом Повелителя.

Ведь в этих глазах он видел не просто власть, но и подобие раздражения и ярости.

Он постарался придать голосу твердость, но понимал, что ему удается это с трудом: "Повелитель, я глубоко тронут оказанной мне честью. Но смиренно прошу позволить мне уйти с этого поста. Сердце мое сковано иными заботами, и не позволит мне всецело отдаться служению на столь высоком посту. Я боюсь, что не смогу оправдать Ваше доверие, и это причинит лишь боль и разочарование Вам и мне."

И тишина, повисшая в зале, казалась в тот момент невыносимой. Он ждал, затаив дыхание, готовый к любому исходу.

Лицо Повелителя оставалось непроницаемым, словно высеченным из камня.

Лишь легкое движение губ выдавало течение его мыслей. И в этот момент он понял, что его судьба зависит не только от сказанных слов, но и от того, насколько искренне они прозвучали в этом зале, полном власти и молчаливого ожидания.

Повелитель даже не удосужился ему ответить, а только отмахнулся рукой, словно от надоедливой мухи.

Так и склонившись в поклоне, он вышел за дверь, где советник Повелителя проронил:

— Ты свободен. Повелитель сегодня в хорошем расположении духа, а то не сносить тебе головы, несчастный.

Отец обнял маму, и они вошли в дом, где все мы ждали его с нетерпением.

Теперь не было преград для нашего отъезда. Уже был назначен день нашего путешествия, были решены все вопросы с нашим транспортом и….

Раздался громкий стук в ворота и крик:

— Именем Повелителя! Открыть ворота.

И во двор хлынули всадники, словно бурный поток, врывающийся в тихую гавань.

Джемат заполонили весь двор, ворвались в дом и стали производить обыск.

— Что случилось? Почему вы вламываетесь в мой дом? — воскликнул отец, и в его голосе клокотало возмущение.

— Заткнись, предатель! — выплюнул ичар(главный у военных), словно змея яд, и обрушил удар на лицо отца.

Кровь хлынула из разбитого носа, окрашивая землю багрянцем, но отец, казалось, не замечал боли.

Он стоял, оглушенный обвинением, пытаясь осмыслить происходящее.