Чтение онлайн

Они есть. Стоят молча, поджав губы, крепко сжав еще не натруженные тяжкой работой кулаки. Как стоят перед дракой, готовясь броситься на противника и сцепиться со смертельными врагами с соседней улицы в жестокой безжалостной схватке.

Все же не так. После драки можно обняться и пойти всей гурьбой играть в херлинг или кельтский футбол. И по дороге весело и беззлобно обсуждать с тем самым врагом, который только что поставил тебе сочный такой фонарь под глазом, его ловкость и свою, только в этот момент, естественно, случайно допущенную нерасторопность.

Нет. Сейчас взгляды мальчишек были просто спокойны, кажется даже тверды. Как взгляды их отцов и матерей.

Эти взгляды, эта тишина, лишь иногда нарушаемая лаем собак на ближайших дворах, словно невидимая стена, давила на солдат, окруживших эшафот, заставляя их плотнее прижиматься друг к другу плечами, медленно, незаметно для них самих дюйм за дюймом отступать от этой спокойной толпы, страшной в своем молчании.

Слава Спасителю! Командующий солдатами молоденький лейтенант, единственный, кто сейчас стоял на высоком эшафоте, судорожно вздохнул, услышав вдали ровную дробь барабана. Ведут. Сейчас начнется, но уже командовать будет не он. Можно будет сделать шаг в сторону, даже спуститься вниз и стать одним из многих, тем, кто лишь выполняет приказы.

Вон они.

Последний приказ, после которого все станет проще. Можно будет спокойно дышать. Кажется.

— Первый взвод, коридор! — Команда, тут же повторенная сержантом и капралами.

Собраться! Мало отдать приказ, надо проконтролировать его исполнение. Установить магическую связь не только с командирами, но взять под контроль и солдат, сейчас вовсе не выказывающих служебного рвения, — отталкивают зевак откровенно нехотя. Бараны, большинство из них и вовсе местные. Кельтские свиньи, принявшие веру великого Острова, присягнувшие императору, но оставшиеся теми же свиньями.

Ничего! Ментальный посыл, пробивший пот даже в этой гнусной стыни, и дело пошло веселее. Кому-то прикладом мушкета разбили нос, кому-то выбили зубы. Отлично! Коридор очищен и процессия, не задержавшись ни на мгновение, продолжила свой путь.

Впереди священник, как положено, со знаком Спасителя в сложенных на груди руках. Не богомерзкий поп, готовый лизать задницу полоумному старику, отсиживающему костлявую задницу в далеком Риме, а свой, истинно чтящий императора как высшего посредника меж богом и людьми.

За ним майор. Именно он вынес утром справедливый приговор, и он же будет следить за скрупулезностью его исполнения.

И приговоренный. Со связанными за спиной руками, в окружении четырех солдат. Настоящих, приехавших из метрополии, чтобы держать в повиновении тупых аборигенов, из которых его величество мечтает выковать хоть какое-то подобие людей.

А висельник здоров. Говорят, что двоих солдат убил голыми руками? Этот мог. Силен, мерзавец, хотя и толст словно хряк. Такие опасны в короткой схватке, но абсолютно бесполезны в армии — жир не позволит им выдержать даже небольшого, миль на двадцать пять перехода.

Что же, сейчас и здесь он получит все, что заслужил. И пусть пока кочевряжится, спокойно пока смотрит на место своей веселой смерти. Ничего, плетка с вплетенными в девять хвостов стальными когтями, что привычно лежит в руке следующего за ним профоса, легко собьет эту спесь. Всегда сбивала, заставляя осужденных выть и плакать уже после первых ударов. А их сегодня назначено аж двадцать — будет время перед смертью прочувствовать вину.

Но вот все поднялись наверх. Уф-ф. Отсалютовать майору, отозвать солдат из коридора, и можно спускаться вниз, чтобы и самому посмотреть на казнь. Не забывая, конечно, приглядывать за солдатами. На всякий случай.

— Линч, к благородному сословию не принадлежащий, признан виновным… — зычным голосом заорал профос, описывая смертельные прегрешения преступника и участь, уготованную ему справедливым трибуналом дрогедского гарнизона.

Лицо приговоренного оставалось спокойным, словно и не его ожидала бесчеловечная порка и близкая смерть. Он смотрел на окруживших эшафот людей, на серое небо. Задержал взгляд на парящем под низкими облаками альбатросе, вольном скитальце южных морей, невесть каким ветром завлеченным в эти стылые края.

— … быть повешенным за шею в железных цепях, висеть пока не начнет сползать плоть, а жителям терпеть зловоние! — прозвучала концовка приговора.

— Преподобный, позаботьтесь о нем. — Майор произнес эти слова громко, чтобы каждый на площади смог оценить, что слугам императора небезразличны души даже безнадежных преступников.

Пресвитер подошел, забубнил что-то о спасении, искуплении и вечной жизни. Линч даже не взглянул на него, словно святые слова говорил мерзкий африканский шаман.

Лишь когда развязали затекшие руки, чтобы привязать уже к столбу для порки, кельт вырвался, оттолкнул солдат и, прежде чем его вновь схватили, успел осенить себя знаком Спасителя, глядя на колокольню старинной церкви, куда когда-то его, сорванца, водила добрая матушка.

Лейтенант, глядя снизу на эту сцену, лишь усмехнулся — сейчас, вот прямо сейчас еретик получит воздаяние за свою гордыню.

Раздался свист, шлепок и с каким-то чавком плетеные концы плетки впились в плоть, разрывая кожу, сдирая так, что из ран брызнула кровь, показалось обнаженное мясо.

Приговоренный застонал, пока еще сквозь зубы. Вот оно, началось! Еще удар, еще!..

Повернувшийся к эшафоту офицер не успел понять, что громыхнуло за спиной, почему его бросило на землю, откуда дикая боль в разорванной тяжелой пистолетной пулей груди. Смерть пришла почти мгновенно.

— Стреляй в командира! — Сквозь туман боли Линч услышал знакомый голос.

Еще выстрелы, крики ярости в толпе, крики боли рядом. Повернуть голову, что происходит?

Падает майор с развороченной, будто пушечным ядром, грудью. На эшафот взбегают люди, сминающие и конвоиров, и пресвитера. Профос тонко и звонко визжит, как свинья перед убоем. Толпа накрывает их всех, а когда откатывает, на помосте остаются лишь изуродованные и окровавленные тела, в которых уже невозможно узнать верных слуг его императорского величества.

— Солдат не трогать! — кричит тот же знакомый голос. И на помост поднимается Пэдди с дымящимся пистолетом в левой руке и шпагой на поясе. — Все, братишка, все кончилось. Потерпи, сейчас я тебя развяжу.

Веревки разрезаны и руки безвольно падают вниз. Кто-то поддерживает, не давая свалиться с ног.

— Пропустите врача!.. Не трогать солдат, не сметь, я сказал!.. Положите его на живот!..

Сколько слов, сколько криков, сколько шума. Они проламываются в оглушенное болью сознание, как ядра сквозь обшивку корабля. Но кто-то и впрямь аккуратно, чтобы не ушибся, укладывает Линча прямо на доски эшафота, лицом вниз.