Чтение онлайн

Он был везде. В ее дыхании, в ее крови, в ее мыслях. Магия пульсировала между ними, как второй пульс, как общее сердцебиение, как что-то, что не должно было существовать, но существовало.

Даркейн отстранился так же резко, как и напал. Он стоял перед ней, тяжело дыша, и в его глазах бушевала буря. Алое пламя металось внутри зрачков, то разгораясь до ослепительной яркости, то угасая до тлеющих углей. Его грудь вздымалась, губы были приоткрыты, и на нижней губе Ария заметила кровь — свою? Его? Не важно.

Она видела, как он борется с собой. Как его магия пытается вырваться, как кулаки сжимаются и разжимаются, как мышцы на челюсти перекатываются под кожей. Как он хочет продолжить — прижать ее к стене снова, сорвать эту дурацкую ночную рубашку, взять ее прямо здесь, на холодном полу, под луной и звездами. Он хотел этого. Ария видела. Но он не продолжил.

— В следующий раз, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, с надрывом, как у человека, который только что пробежал марафон. — Ты сама попросишь меня прийти.

Он развернулся и вышел. Не оглянулся. Не бросил прощального взгляда. Не сказал ни слова. Дверь за ним закрылась — тихо, почти нежно, как будто сам дворец боялся потревожить то, что только что произошло. Ария сползла по стене на пол.

Ноги не держали. Тело дрожало — не от страха, не от холода, не от унижения. От того, что произошло между ними. От поцелуя, который перевернул все с ног на голову. Она провела пальцами по губам — припухшим, влажным, все еще хранящим его вкус. Горький, сладкий, пряный — вкус магии и мужчины.

— Нет, — прошептала она в пустоту. — Нет, нет, нет.

Но тело не слушалось. Тело помнило его прикосновения — тяжелую ладонь на горле, горячие пальцы на бедре, твердую грудь, прижатую к ее груди. Тело помнило его запах — озон, пепел, и что-то еще, темное, манящее. Тело помнило его рот требовательный, властный, не оставляющий выбора. Тело предавало ее так же безжалостно, как и судьба, как и этот проклятый дворец, как и он сам.

Ария обхватила колени руками и уткнулась в них лицом. Плечи тряслись — от смеси рыданий и смеха, от отчаяния и облегчения, от ненависти и… Нет. Она не договорила эту мысль. Не позволила себе договорить.

Она ненавидела его. Ненавидела за угрозы, за унижения, за то, что превратил ее жизнь в ад, за то, что поставил на кон ее семью. Ненавидела за то, что заставил ее стоять голой перед ним и его стражниками. Ненавидела за то, что запер в золотой клетке.

Но когда он целовал ее — когда его язык касался ее губ, когда его руки сжимали ее бедра, когда его магия проникала в каждую клеточку, заставляя забыть, кто она и где находится — она чувствовала то, чего не должна была чувствовать.

Желание. Горячее, темное, постыдное. Она хотела его. И он это знал. Он сказал: «в следующий раз ты сама попросишь меня прийти». И самое страшное было в том, что он говорил правду.

Ария подняла голову и посмотрела на дверь, за которой скрылся темный король. На месте, где он стоял минуту назад, на полу тлел маленький уголек — капля его магии, оставшаяся на память. Он горел ровно, спокойно, не собираясь угасать. Она смотрела, как он догорает, и чувствовала, как внутри нее разгорается что-то похожее. Огонь, который она не могла потушить. Имя которому — он. Она провела рукой по животу — там, где еще минуту назад лежала его ладонь. Кожа горела, храня отпечаток его тепла.

— Будь ты проклят, Даркейн, — прошептала Ария в темноту. Но в этом шепоте не было ненависти. Было только обещание. Она не знала, кому — ему или себе.

Три дня.

Три дня в золотой клетке, где шелк обдирает кожу хуже дерюги, а тишина звенит в ушах громче набата. Три дня, за которые можно сойти с ума, считая трещинки на мраморном полу и вздрагивая от каждого сквозняка. Ария больше не смотрела на дверь с надеждой — она скалилась на нее, как загнанная в угол рысь. Ждала. Ненавидела. И — чтоб этой ненависти провалиться в бездну — хотела.

Днем она была восковой куклой. Мира, безмолвная тень с ледяными пальцами, натягивала на нее шелка цвета запекшейся крови. Ария ела, не чувствуя вкуса, глотала вино, отдающее пряностями, и улыбалась так, что у служанок дрожали подносы. Она играла роль покорной наложницы, но внутри, под тонкой коркой наигранного спокойствия, закручивалась спираль такой бешеной силы, что, казалось, еще виток — и она разнесет эту проклятую башню по камешку.

Ночью все менялось. Ночью спадали маски. Ария оставалась одна, вжималась спиной в холодный камень стены и ждала. Слух обострился до звериного: каждый шорох за дверью отдавался ударом под ребрами. Она ненавидела себя за то, что прислушивается. За то, что задерживает дыхание, когда ветер гудит в каминной трубе.

Он не приходил.

Первую ночь она провела, сжимая в побелевших пальцах тупой нож для фруктов. Жалкая, смешная защита от того, кто повелевает самой тьмой. К утру онемевшие пальцы разжались, нож с глухим стуком упал на ковер, а Ария провалилась в тяжелый, липкий сон, где ее настигали жаркие губы и алые, смеющиеся глаза.

Вторую ночь она не взяла оружия. Сидела в центре огромной кровати, поджав ноги, и сверлила взглядом проклятую дверь. Тишина давила на барабанные перепонки. Он не пришел. И тогда страх начал предательски мешаться с чем-то едким, горьким, от чего щипало в груди. С разочарованием. Ария яростно затолкала это чувство на самое дно души, завалила сверху камнями презрения, но оно все равно скреблось, требуя выхода.

Третью ночь она решила: игра окончена. Он испытывает ее на прочность. Ломает, как строптивую лошадь голодом и ожиданием. «Пусть, — думала она, заворачиваясь в одеяло, пахнущее чужим, незнакомым благовонием. — Я выстою. Я камень. Я лед».

Она почти уснула, когда дверь распахнулась. Без скрипа петель, без щелчка замка. Массивные створки просто подчинились безмолвному приказу, разъехались в стороны, впуская в спальню ледяной сквозняк и его.

Ария села так резко, что в глазах потемнело. Сердце пропустило удар, а потом сорвалось в галоп, колотясь где-то в горле, в висках, внизу живота. Три дня она не видела его — и успела забыть, как это — дышать одним с ним воздухом.

Даркейн. Тьма струилась за его плечами, словно живой плащ. Босой. На нем были только черные брюки, низко сидящие на бедрах, и расстегнутая рубашка, открывающая рельефную грудь и острые линии ключиц. Волосы растрепаны, будто он гнал прочь тяжелые мысли. Но глаза — глаза горели ровным, хищным алым огнем, пронизывая полумрак спальни насквозь.

Он смотрел на нее, и под этим взглядом тонкий шелк ночной сорочки словно исчезал, оставляя ее голой и беззащитной.

— Ты ждала меня, — голос прозвучал низко, обволакивающе. В нем не было вопроса, только порочное, торжествующее знание.