Чтение онлайн

— Давим, прокручиваем, полируем. Вставляем в группу. Включаем пролив.

Я завороженно смотрю, как густая темная струйка принимается стекать.

— Выдерживаем время…Вообще от двадцати пяти до тридцати секунд….Мы принимаем за правило двадцать семь…

— А теперь самое сложное. Молоко.

И Паша берет металлический кувшинчик.

— Это питчер. Молоко должно быть холодным.

— Смотри внимательно, — шепчет Аленка, склоняясь к нам так близко, что ее плечо касается плеча Паши. — Это у него лучше всего получается. Магия.

Паша бросает на нее быстрый, странный взгляд — смесь напускной строгости и чего-то очень теплого, от чего уголки его губ дергаются вверх.

— Не отвлекай стажера, — бурчит он, но голос звучит мягче. — Фим, смотри. Носик паровика погружаем совсем чуть-чуть. Под углом. Нам нужна воронка.

Он включает пар и раздается шипение. Молоко в питчере закручивается в белую воронку.

— Видишь, каким оно становится глянцевым и гладким?

— Ага, — киваю, изо всех сил стараясь сразу все запомнить.

— Теперь ты. Давай, попробуй. Смелее.

Я беру второй питчер. Руки предательски дрожат.

— Расслабь кисть, — советует Паша. — И запомни! Мы всегда работаем кистью, а не локтем.

Аленка тянется за сиропом, стоящим за спиной Паши. В тесном пространстве бара им двоим явно мало места. Она буквально вжимается в него, чтобы дотянуться до полки.

Я вижу, как Паша на секунду замирает, сбиваясь с ритма объяснений. Его кадык дергается. Аленка возвращается на место, якобы не замечая этого, но уши у нее подозрительно розовеют.

Ого. Да тут…Черт, тут у меня стакан…то есть…питчер нагревается стремительно!

— Эм… Паш, — верещу. — Молоко сейчас закипит.

— А? Да, — он встряхивается. — Выключай. Перегрела немного, пена слишком рыхлая. Надо бить до глянца. Но при этом не доводить до шестидесяти. Иначе вкус кипяченого молока перебьет все ароматы кофе. Впрочем, это с опытом приходит, а вначале, пока тренируешься, можешь пользоваться термометром.

— Ага.

— Так. А теперь... Чем отличается латте от рафа? Запоминай, это спрашивают постоянно.

— Латте — это классика, — вклинивается Аленка, ловко подставляя стакан. — Эспрессо внизу, потом вливаешь взбитое молоко. Вкус кофейный, но мягкий.

— Верно, — кивает Паша, наблюдая за движениями Аленки с нескрываемым удовольствием. Кажется, он любуется тем, как ловко она управляется с посудой.

— А раф — технология другая.

Он берет сливки.

— Для рафа мы смешиваем эспрессо, сливки и ванильный сахар прямо в питчере. И взбиваем все вместе.

— Получается как талое мороженое, — добавляет Аленка. — Густое, сливочное, однородное. Эспрессо — это чисто без молока. Латте — это слои и легкость. Раф — это плотность и десерт. Поняла?

— Вроде бы… — киваю я.

— Ален, сделай ей раф попробовать, чтобы поняла разницу, — говорит Паша, и их пальцы на мгновение соприкасаются, когда он передает ей холдер.

Они оба тут же отдергивают руки, словно их ударило током. Взгляды встречаются и тут же разбегаются.

— Я… сейчас, — бормочет Аленка, слишком усердно начиная протирать стол.

— Ага, — хрипло отзывается Паша. — А я пока пойду… проверю запасы зерна.

Он почти сбегает в подсобку.

Я смотрю на Аленку, которая с остервенением натирает и без того чистую поверхность.

— И давно это у вас? — тихо спрашиваю я.

— Что? О чем ты? — она округляет глаза, но предательский румянец выдает ее с головой. — Ничего нет. Мы просто работаем.

Ну да, конечно. «Просто работаем». Расскажи это кому-нибудь другому.

— И вообще, только на прошлой неделе познакомились, если хочешь знать.

Хочу знать. И даже очень.

Но как следует допросить не успеваю — телефон в кармане вибрирует, возвращая меня в собственную запутанную реальность.

На экране высвечивается имя, которое я меньше всего ожидаю и хотела бы сейчас увидеть.

Отец.

Так называемый «отец».

Вот черт!

Что ему нужно? Я же, кажется, ясно дала понять в прошлый раз, что не хочу иметь к его жизни никакого отношения.

И пусть депутат Дмитрий Константинович Крымский вдруг осознал свои родительские чувства, через столько-то лет, я как не ощущала себя его законной дочерью, так и не ощущаю.

Для меня он всегда был лишь ноу неймом и с тех пор, как я узнала о нем, ничего не изменилось.

Паша, успевший вернуться за стойку, вопросительно поднимает бровь, видя мое замешательство, а Аленка перестает тереть стол.

Вздыхаю, извиняюсь перед ребятами и отхожу в сторону, к большому окну, выходящему на проспект. Вздыхаю повторно, не хочу этого делать, но отвечаю на звонок.

— Фима, здравствуй, — произносит в трубку депутат.

Голос у него бархатный, хорошо поставленный. Голос человека, привыкшего, что его слушают. Но сейчас в нем сквозит неуверенность, которую ощущаю даже я.

— Здравствуйте, Дмитрий Константинович, — отвечаю подчеркнуто холодно, официальным тоном отсекая любые попытки сблизиться.

И уже представляю, как лицо мужчины грустнеет на глазах, как он устало трет переносицу. Эта его привычка мне знакома уже по прошлой нашей встрече.

— Что вы хотели? — потому что пауза затягивается.

— Я... тут снова проездом в вашем городе, — начинает он, словно оправдываясь. — Может... поужинаем сегодня?

Внутри все протестует. У меня стажировка, у меня проблемы с Волковым, у меня в конце концов нет настроения играть в его игру.

— М-м-м-м, нет, спаси...

— Не отказывайся, прошу, — перебивает он с неожиданным нажимом. — Мне нужно с тобой поговорить. И это касается не только тебя.

Я замираю. Что-то в его тоне заставляет меня насторожиться. Это не просто дежурное «давай станем семьей»? Или я ошибаюсь?

— Хм...

— Пожалуйста, Серафима.

— И кого же ещё это касается? — спрашиваю, чувствуя, как внутри зарождается тревога, но, тем не менее, стараясь не выказать своей заинтересованности. — Мамы?

— Нет, Люда тут ни при чем, — быстро отзывается он.

— Кирилл? — продолжаю гадать.

Не люблю говорить о своем сводном брате, ведь он вначале пытался влюбить меня в себя, затем похитил. В общем…Это все не то, о чем хочется вспоминать. Но других-то вариантов нет, поэтому заговариваю о нем.