Чтение онлайн

– Хорошо, завтра съезжу, – обещал Роман Викторович.

Но завтра образовывались какие-то ужасно неотложные дела, вдруг возникала масса проблем – заместителю директора приходилось крутиться не хуже белки в колесе и, взмокший, с посеревшим лицом, он вспоминал о данном обещании лишь к вечеру. Ехать уже было поздно, да и не хотелось: за день насобачился до чёртиков, обещал жене вернуться домой пораньше, чтоб наконец-то сына поучить уму-разуму (учителя жалуются, а соседка заметила: покуивает и сквернословит), а тут – изволь ехать по грунтовой дороге, в потёмках да по колдобинам, ещё чего доброго шину проткнёшь, майся потом до утра. Нет уж, лучше завтра…

Завтра он опять наткнулся на вопросительно-удивленный взгляд Андрея. Роман Викторович почувствовал неловкость, но, впрочем, тут же справился с нею: не в его обычае быть чем-то обязанным подчинённому – пусть знает своё место, но, с другой стороны, это всё-таки ценный кадр, и с ним поделикатнее надо бы обойтись.

– А сам бы и съездил! – сказал Роман Викторович.

Это вырвалось у него так неожиданно, что он даже сам опешил. С какой стати кондитер стал бы разъезжать с проверкой других работников? Это вроде как не его дело. Но слово – не воробей.

– А что? – Роман Викторович непринуждённо развил мысль. – Посмотришь, что случилось. Поговоришь с женщинами. Определишь, что к чему.

– На завтра банкет заказан, – напомнил Андрей. – Авиаторы своего юбиляра чествовать будут. Работы много у поваров. Без меня-то как?

– А! Пустое! – отмахнулся Роман Викторович. – Я смотрел их заказ: меню простенькое, никаких изысков. И вообще, лётчики не какие-нибудь особенные гурманы, что ни поставь на стол – всё сметут за милую душу. Они же к быстрому перекусону привыкли. Ты в самолётах летал – знаешь, что за стряпню стюардессы на обед разносят. Не волнуйся, всё будет хорошо…

Так что ранним утром следующего дня Андрей сел на автовокзале в рейсовый автобус до Сакачи-Аляна. Пассажиров было немного, и он порадовался этому обстоятельству: можно устроиться на двух задних сиденьях и подремать. Последнее время у него был хронический недосып. И всё из-за аоми: она взяла в обычай бодрствовать среди ночи – что-то бормотала, напевала, хихикала сама с собой, возилась и гукала как потревоженная сова, – естественно, он спросонья цыкал, ругал её. Ниохта, однако, нимало не смущаясь причиняемым ему беспокойством, нахально отвечала: «Сам себя вини: ты храпишь! Вот уж выпало мне счастье в теле храпуна оказаться. Глаз из-за тебя не сомкнуть!».

То, что он храпит, для Андрея было открытием. Никогда за собой этого не замечал, да и не говорил ему никто о храпе. Впрочем, кто бы сказал? Надежда у него никогда не оставалась, а с Настей он сам до утра не закрывал глаз, а если закрывал, то по совсем-совсем другой причине.

Ну, хороша же волшебница аоми! Утверждает, что может всё, или почти всё – ей якобы ведомы многие тайны мира, и с разными духами она водится, и от недугов, не моргнув своими узкими глазёнками, избавляет в один присест, а его храп – не по зубам, что ли?

Он решил, что Ниохта ведёт себя так по причине зловредной натуры. Если аоми – дух, иначе говоря сеон, то несёт в себе недобрую силу. Она сама как-то проговорилась: шаман – жрец демонической сущности, но, как человек, он старается обратить её на пользу людям. Зло начинает творить добро. Это ли не парадокс? Но настоящий шаман, став товарищем могущественного духа, лишается слишком многого: у него нет друзей, люди благоговеют перед ним, но и боятся его, чаще всего он остаётся без жены, особенно если его дух – аоми, берущая на себя роль его суженой; он – среди людей, но бесконечно одинок; он собирает блуждающих вокруг сородичей сеонов, ублажает и насыщает их, как иные кормят птиц и тем самым приучают их к себе, – сытые и довольные духи служат ему, но их смирение напоминает поведение тигра в цирке: они исполнительны и послушны, пока чувствуют силу дрессировщика, так же и сеоны: шаман каждый момент должен быть с ними наготове, и если допустит послабление, то злая сила обязательно покажет себя.

Но то – настоящий шаман. Андрей же был обыкновенным человеком и, не случись с ним такого казуса, никогда бы даже и не задумался об этом экзотическом феномене, а если и заинтересовался, то исключительно из любопытства.

Шаманом обычно становится тот, кого изберёт один из сеонов; у амурских народов это чаще всего дух Харги: он является человеку во сне и ведёт его в свой таинственный мир. Отказываться нельзя – обиженный Харги станет мучить, насылать болезни и всячески вредить.

Вообще же, нанайцы без труда определяют потенциального кандидата в шаманы. Такой человек обычно нервический, задумчивый, страдает падучей болезнью. К эпилептикам относились с трепетным уважением: людей поражало, что их сородич без всякой причины вдруг падал, из его рта показывалась пена, а сам он корчился и дёргался, бормотал что-то маловразумительное и, наконец, обессилено затихал. Не сверхъестественный ли дух в него вошёл, заставляя трепетать тело? И почему сородич долго лежит без движения? Может, его душа улетела вместе с сеоном в мир духов? На эти и другие вопросы гольды не знали иного ответа, кроме одного: это – избранный. В чём они убеждали и самого эпилептика, который начинал верить в своё особое предназначение.

Каким образом кандидат в шаманы становился им на самом деле, – всегда особенная история. Но существует один странный феномен, связанный со смертью шамана, и он уже не индивидуальный – общий.

Похоронив шамана, стойбище испытывает уныние. Всё людям не в радость, ничто не любо и не мило. Некоторых из сородичей почившего избранника духов охватывает панический страх. Им кажется: полчища злых духов окружают стойбище, грозят из-за каждого дерева, прокрадываются ночами в жилища и мучают маленьких детей – те кричат, покрываются красными пятнами, тяжело дышат. Взрослые становятся всё более задумчивыми и рассеянными, ничто их не интересует – полная апатия, ни на охоту, ни на рыбалку они не ходят, почти ничего не едят, много спят, а во сне бредят и мечутся, будто от кого-то отбиваются. Иные, не размыкая глаз, встают с постели и с диким криком устремляются в тайгу, оттуда они не возвращаются несколько дней: бродят по урочищам, не подпускают к себе людей, прячутся на высоких деревьях или скрываются в пещерах. Оставшиеся в стойбище чувствуют себя не лучше: на многих нападают истерические припадки, они корчатся в судорогах, боятся света, не узнают своих близких.

– Духи мстят, – шепчутся старухи. – Обрадовались, что теперь люди беззащитные. Только сильный шаман их усмирит.

И новый шаман вскоре объявляется. Каким-то одному ему известным способом он определяет, какие сеоны бродят вокруг его стойбища, одних он вселяет в себя, другим готовит деревянные фигурки-сэвены, куда и загоняет зловредных духов. Чтобы они присмирели, шаман кормит их и доставляет всё, в чем они нуждаются. Бывшие беспризорники довольно быстро привыкают к нему и начинают ему служить. А больные люди идут на поправку, от депрессии и хандры не остаётся и следа.

Один из дореволюционных исследователей шаманизма, С. М. Широкогоров, был убеждён: «Шаманство у тунгусов коррелятивно связано с психическими заболеваниями. Быть может, основною причиною своего существования оно имеет стремление народности освободить себя от распространения вредных, с биологической точки зрения, психических и нервных заболеваний, т. е. шаманство в качестве предохранителя является способом самозащиты и проявлением биологических функций рода».

Андрей об этом не знал, а его аоми предпочитала ничего такого не рассказывать. Ей нравилось молодое, здоровое тело, в котором она чувствовала себя уютно и беззаботно. О пропитании тоже заботиться не приходилось: кондитер всегда при еде, а ей всего-то и надо, чтобы запахи были поаппетитнее и погуще. Спокойный характер Андрея тоже вполне подходил аоми, за долгую жизнь уставшей от своих прежних вспыльчивых и нервных избранников.

Аоми Ниохта не спешила побыстрее сделать Андрея настоящим шаманом. Без желания самого человека ни один, даже самый могущественный дух Харги, не сумеет посвятить его в тайная тайных и открыть мир таким как он есть – неожиданный и прекрасный, ужасный и полный чудес. Не каждый, пусть и трижды храбрец, готов к стремительным изменениям, не каждый откажется от стандартных представлений, и порой даже собственные привычки, милые и забавные, оказываются теми веригами, которые не дают птице Коори вознести человека в блистающий и вечный мир. Иногда легче биться одному против пятерых, чем принять сердцем простые и ясные истины, стать терпимее, добрее и отказаться от своей прежней жизни. Она, конечно, чаще всего была не такая уж и плохая, эта жизнь, но однообразная, обыкновенная, без ярких взлётов и сокрушительных падений – человеку довольно и того, что есть, а с неба звёзды пусть хватают романтики и мечтатели. Но отчего же, отчего же нападает иногда проклятая бессонница, и причин для неё, вроде, нет, а мучает, сжимает сердце холодной лапкой, тормошит и не даёт спокойно спать? И почему, внезапно просыпаясь в серый предутренний час, вперяешь взор в потолок и, не видя его, с отвращением думаешь о том, как заурядно и скучно живёшь: утром – быстро-быстро чистишь зубы, бреешься, наспех готовишь кофе и глотаешь обрыдшие сосиски, потом – скачками к автобусной остановке, давка-тряска, что-то вроде группового транспортного секса, когда в твою спину упирается чья-то грудь четвертого размера, а между ног ощущаешь то ли чью-то трость, то ли – грешно подумать, что; затем – привычная работа, перекуры-пересуды, лёгкий флирт от нечего делать, но не больше, потому что ты умный и знаешь: не е… сь там, где живёшь, и не живи там, где е… ся – себе дороже все эти служебные романы обходятся; а вечером – ужин, который вообще-то готовить неохота, потому кусочничаешь, диван, телевизор, немногословный разговор с женой (если она есть), душ, быстрый секс, потому как не до нежностей и всякого такого, ведь завтра утром, о боже, вставать так рано, и снова всё по кругу.