Чтение онлайн

“Мы прятались!” - закричал я.
– “Мы прятались больше двух лет. Прятались у друзей, у проституток, у эмигрантки, у коммунистов. Нам помогла даже одна нацистка, которая за это поплатилась жизнью. Она была нашим другом. И никогда не обращалась с нами так, как ты! Все это время мы ждали вас, а теперь вы хотите убить мою маму. И Мартхен тоже. Она снова спрятала нас у себя в доме, хотя ее сестра с мужем были отправлены в концлагерь. Потому что оба были коммунистами и распространяли листовки. У Мартхен больше мужества, чем у всех вас. Со всеми вашими танками и ракетами. А теперь можешь расстрелять меня, говнюк поганый!”

Мать с удивлением смотрела на меня. Я чувствовал - она восхищается мной. А мне ничего больше и не нужно было. Мой страх куда-то исчез, испарился. Русский мог выпустить в меня целую обойму - мне было все равно. Я вырвался из его рук и уселся на стул, не спуская глаз с него и с матери.

“Он колеблется, иначе ни за что не отпустил бы меня”, - подумал я.
– “Может быть, теперь он и маму отпустит”,

Русский приоткрыл дверь и что-то крикнул своим товарищам. Потом снова захлопнул дверь.

“Ты говоришь, что ты еврей”, - опять начал он.

Я промолчал.

“Твои родители тоже евреи”.

“Мой отец умер”.

“Тебя воспитали как еврея?”

“Поцелуй меня в зад!” - подумал я, глядя на него.

“Если твои родители родом из русской части Польши, то ваша семья, наверное, была религиозной”.

“Нет!” - неожиданно для самого себя воскликнул я.

Он все еще крепко держал мать.

“Почему же вы не были религиозными?”

“Потому что ты делаешь больно моей маме!” - закричал я.

Я не знал, понял ли он меня. В глазах матери снова заметался страх.

Русский, казалось, оставался невозмутимым.

“Знаешь, что ты по еврейским обычаям должен делать, если твой отец умер?”

Отпустив мать, он вплотную подошел ко мне. Только теперь я заметил, что у него светлокарие глаза и очень высокий лоб.

“Итак, что ты должен делать, если твой отец умер?”

“Читать “Отче наш”, - едва не сказал я. Сегодня, спустя много лет, я понимаю, что такой ответ означал бы смерть для нас обоих. Я взглянул на

сидевшую напротив мать. Она смотрела на меня выжидающе и одновременно задумчиво.

“Читать поминальную молитву”, - сказал я и повернулся лицом к стене. В комнате наступила напряженная тишина.

“Ты можешь прочесть “Кадиш”?” - услышал я его голос.

С меня было довольно. Сидя лицом к стене, я в бешеном темпе пробормотал “Кадиш”, раскачиваясь взад и вперед, как старый еврей в синагоге. Честно говоря, это была лишь скверная пародия на “Кадиш”, но он не заметил этого. Когда я кончил, снова наступила долгая тишина.

“А теперь прочти молитву, которую произносит еврей перед смертью”.

Я скороговоркой забубнил “Шма, Исраэль”. В моем исполнении эта молитва тоже напоминала пародию. Пожалуй, даже еще больше, чем прочитанный перед этим “Кадиш”. “Маме, наверное, смешно”, - вдруг подумал я. И прервался, не договорив “Шма, Исраэль” до конца.

“Больше не хочу”, - сказал я, повернувшись в его сторону.

Он плакал. Лицо его оставалось бесстрастным, но из глаз лились обильные слезы, как будто у него внутри открыли водопроводный кран. Он вытащил из брючного кармана платок и вытер лицо.

Дверь открылась, и кто-то втолкнул в комнату Мартхен. Выглядела она слегка растрепанной, лицо приобрело какой-то желтоватый оттенок, но, похоже, русские не сделали ей ничего плохого. Мать тотчас же подбежала к Мартхен, усадила ее на диван и села рядом.

“Он ничего тебе не сделал?” - спросила Мартхен.

Мать отрицательно покачала головой. Я демонстративно сел рядом с Мартхен. Рядком, как куры на насесте, сидели мы на диване и смотрели на сидящего перед нами мужчину, который так же внимательно разглядывал нас.

“Ты коммунистка?” - обратился он к Мартхен.

“Нет”.

Он снова посмотрел на меня.

“Ее сестра и муж сестры - коммунисты”, - сказал я.

“Где муж твоей сестры?”

“В концлагере”, - ответила Мартхен.

Она отвечала коротко и даже чуть резковато. Русский же, напротив, старался быть вежливым.

“В каком концлагере?”

“Маутхаузен. В Австрии”.

“Это далеко отсюда”.

“В последнее время всех политических отправляют туда”.

“А твоя сестра?”

“Она умерла”.

Он снова бросил на меня короткий взгляд.

“Она умерла в концлагере Равенсбрюк от воспаления легких”, - объяснил я.

Русский подтянул свой стул поближе к дивану. “Но муж твоей сестры был коммунистом?”

“Он и сейчас коммунист”.

“Хорошо, и твоя сестра тоже была коммунисткой?”

Я видел, что силы Мартхен на исходе. Еще несколько подобных вопросов, и она окончательно потеряет самообладание. Русский, видимо, тоже заметил ее состояние.

Он встал и перегнулся через стол. “Тебя зовут Мартхен?” Он внезапно заговорил с ясно слышимым еврейским акцентом. “Мартхен, мы сейчас выпьем за наше примирение”. В комнату вошли два солдата и поставили на стол две полных бутылки. Из кухни они принесли большие кофейные чашки.

“У нас есть рюмки”, - сказала Мартхен. Она с удивлением смотрела на русских.

Не обратив внимания на заявление Мартхен, они наполнили чашки до краев. Офицер встал, подняв свою чашку. “Выпьем за мир и за победу над Гитлером”.

Нам тоже пришлось встать. Моя чашка осталась стоять на столе. Один из солдат сунул ее мне в руки.

“Ты прочел “Кадиш” в память о своем отце, выпей теперь за упокой его души и за победу над Гитлером. Повтори за мной: “Да живем мы вечно!”

“Да живем мы вечно!” - повторил я.

“А теперь пей!”

“Мне станет плохо”.

“Ты уже мужчина. Пей!”

Я увидел, как русские поднесли свои чашки ко рту и залпом выпили их содержимое. Мартхен с окаменевшим лицом тоже сделала глоток. Мать смотрела на меня полными испуга глазами.

“Однажды мне пришлось выпить целый стакан касторки. И с этим я тоже обязательно справлюсь!” - подумал я. Зажмурившись, я отхлебнул из чашки.

Когда я проснулся, то увидел, что лежу в спальне Мартхен на ее кровати. На краешке кровати сидела Мартхен. “Они выставили возле нашего дома охрану. Этот офицер - из Ленинграда. А уж пьет он! Прямо бездонная бочка! И как ты думаешь, что делает твоя мама? Пьет вместе с ним!”