Чтение онлайн

Целый день Мартхен удерживала Зигрид в нашем доме, хотя та все время говорила о том, что ее присутствие на птицеферме совершенно необходимо - без нее там все пойдет кувырком.

Наконец Зигрид уснула в комнате Мартхен. И тогда Мартхен рассказала нам о смерти своей сестры. Она очень беспокоилась о Карле Хотце и боялась, что рано или поздно она получит извещение и о его смерти. “Еще одной смерти она не перенесет”, - подумал я, глядя на Мартхен.

Неожиданно она подошла к радиоприемнику и стала крутить ручки, пытаясь поймать сообщение английского радио. Мы с матерью бросились проверять, хорошо ли закрыта наружная дверь. Убедившись, что дверь закрыта, а Зигрид крепко спит, мы вернулись в гостиную.

“Русские войска все еще стоят у ворот Варшавы”, - сообщал английский диктор.
– “В самом городе немцы жестоко расправляются с восставшими поляками”.

“Все польские пленные” - продолжал диктор - “транспортируются в концлагерь Маутхаузен. Между тем войска Красной армии вступили на территорию Венгрии”. Мартхен надеялась, что Карла Хотце тоже отправили в Маутхаузен - русские скоро будут и там.

Наш дом становился все многолюднее. Тетя Регина стала чаще приезжать к нам. Она беспечно пользовалась всем городским транспортом, который еще функционировал, чем доставляла матери немало беспокойства.

Однажды Регина даже привезла к нам своего сожителя Карфункельштейна. Вместо букета цветов он преподнес Мартхен буханку черного, грубого помола, хлеба и завернутый в бумагу кусок весьма подозрительной на вид ветчины.

Мать всплеснула руками. “Ты хочешь, чтобы тебя схватили?” - спросила она сестру. На Карфункельштейна она демонстративно не обращала внимания. Нам всем даже неловко стало.

Карфункельштейн был человеком довольно небольшого роста с лихо закрученными усами и живыми, очень светлыми глазами. Самым заметным в нем были желтые, почти коричневые пальцы. Он непрерывно, одну за другой, зажигал сигареты. Я не замечал, чтобы он курил. Но когда бы я ни посмотрел на него, каждый раз видел, что он зажигает сигарету. Единственным признаком его богатства была зажигалка из массивного золота. Заметив, что я с удивлением поглядываю на его зажигалку, Карфункельштейн даже позволил мне поиграть с ней. Он производил впечатление приветливого, но в то же время настороженного человека. Когда он разговаривал с кем-нибудь, то в глаза собеседнику не смотрел. По выражению его лица невозможно было определить, о чем он думает.

Кохман по-прежнему приезжал два раза в неделю, чтобы заниматься со мной. Мать сказала ему, что математика - мое самое уязвимое место, но он решительно отказался обучать меня этому предмету. “Я ведь учитель немецкого языка. С историей и географией я бы, пожалуй, тоже справился, но математика?… Даже не знаю, кого в настоящий момент я мог бы рекомендовать вам”, - улыбнулся он.

Каждый его урок неизменно заканчивался чтением по ролям отрывка из какого-нибудь произведения. Мартхен и мать скоро отказались в этом участвовать. Ганс Кохман не обращал внимания ни на войну, ни на то, что было с ней связано. Концентрационный лагерь был для него чем-то несуществующим. Гитлер в его понятии был ошибкой немецкого народа, заблуждением, от которого немцы скоро освободятся. Когда Мартхен однажды спросила его, кто же, по его мнению, поможет нам освободиться от этой ошибки,

он печально покачал головой и сказал: “Эти проклятые коммунисты. С их помощью мы сможем изгнать дьявола и его приспешников”.

Впервые я увидел Мартхен рассерженной. “Не говорите мне о коммунистах. Сестра моя умерла, ее муж сидит в концлагере из-за этих, как вы их называете, проклятых коммунистов”.

Извинившись, Кохман возразил, что скоро снова будет можно высказывать свое мнение вслух, и поэтому нужно как можно быстрее получить навык в этом деле. Однако Гансу Кохману следовало бы понимать, что упоминание о коммунистах причиняло душевную боль Мартхен.

После войны мы узнали от Кэте Нихоф, что ее сестра Эрна тоже умерла в концентрационном лагере Равенсбрюк. Оставшийся в живых узник концлагеря рассказал Кэте, что надзирательницы женских бараков спускали на заключенных специально выдрессированных овчарок, и те набрасывались на их половые органы. Несчастные женщины погибали в страшных мучениях. Родным же обычно сообщали, что они умерли от воспаления легких.

Линия фронта приближалась все ближе к городу. С весны 45-го грохот орудий стал непрерывным. Однажды в доме появились наши соседи-нацисты, которых так боялся Карл Хотце (у нас уже вошло в привычку проходить мимо окна нашей комнаты, согнувшись в три погибели). Соседи взволнованно сообщили, что русские вошли в Кюстрин и тащат все, что плохо лежит. “Они насилуют женщин, всех без разбора, даже старух не щадят., да и над мужчинами тоже издеваются”.

Соседи приходили после каждой воздушной тревоги, и нам приходилось выслушивать их бесконечное нытье. Если налет продолжался всю ночь, они приносили с собой молотый кофе, который Мартхен заваривала.

В середине апреля русские перешли к массированному наступлению. А к нам на короткое время неожиданно заехал Рольф Редлих. Он рассказал, что они с отцом по-прежнему живут в своем разрушенном доме - задние комнаты на верхнем этаже уцелели. “Это те комнаты, в которых вы ночевали. Отец сделал прочную лестницу и установил наверху старую входную дверь. Все получилось просто замечательно. Но кухню пришлось устроить в гараже. Отец провел туда воду. Он у меня молодец! Ты обязательно должен приехать и посмотреть. А во время налетов мы спускаемся в подвал. Наш подвал тоже пока держится”.

“А ты чем занимаешься? Все еще учишься стрелять из ручных гранатометов?”

“Отец сказал - я должен постараться увильнуть. Сейчас нас и в самом деле хотят послать на линию огня. А русским, говорят, все равно - они и детей ухлопают”.

“Да ты что!”

“Но если я уклонюсь - знаешь, какую мне зададут головомойку! Да и моему отцу тоже. Это можно себе легко представить”.

Я непременно хотел поехать в Вальдесру, взглянуть на новую постройку Редлихов, но мать подняла крик. А Мартхен предложила - пусть Рольф попросит отца приехать к нам.

“Он ни за что не поедет”, - покачал головой Рольф.

Но старый Редлих все-таки приехал. Едва он появился, начался налет. На этот раз американских бомбардировщиков сопровождали истребители. Они атаковали немногочисленную зенитную оборону, и теперь бомбардировщики могли беспрепятственно сбрасывать бомбы.

“Для нас это очень хорошо”, - объяснил Редлих.
– “Если им ничего не помешает, они будут сбрасывать бомбы на намеченную цель, а не просто куда придется”.

Тем не менее бомба разорвалась где-то поблизости. Наш дом сильно тряхнуло, и Редлихом постепенно овладел страх. “Только бы они снова в мой дом не угодили”, - пробормотал он.

“Вы ведь так не волновались, когда разбомбило ваш дом, а сейчас, когда он в развалинах, вы переживаете”, - сказала мать.

“Теперь дом стал действительно моим. Вы не поверите, но у меня к руинам этого дома особое отношение, даже какая-то привязанность”.

Редлихи стали навещать нас, как только у них появлялась возможность. Потом Рольфа призвали в “фольксштурм”, и мы больше ничего не слышали ни о нем, ни о его отце. Остальные тоже перестали появляться, хотя электрички по-прежнему ходили. С уроками немецкого языка и литературы было покончено. Люди затаились. Все ждали неизбежного конца.

В ночь на 22-е апреля в Берлине загрохотали залпы русских “катюш”. Казалось, даже небо стало красным от тысяч летящих раскаленных снарядов.

Однако хуже всего был производимый обстрелом адский шум. Рев, свист, разрывы снарядов не прекращались ни на минуту. Разговаривая друг с другом, нас приходилось кричать. Обстрел продолжался всю ночь и весь следующий день.

Внезапно все прекратилось.

“Что теперь?” - спросила Мартхен.
– “Теперь ведь с вами ничего не случится?”