Чтение онлайн

— Дорогая моя! — стала было уговаривать ее мистрисъ Боффинъ.

— Нтъ, нтъ, я не могу оставаться! — повторила Белла. — Право, не могу!.. О злой, жестокій старикъ! (Это относилось къ мистеру Боффину.)

— Не торопись съ ршеніемъ, моя голубушка! — убждала мистрисъ Боффинъ. — Подумай хорошенько.

— Да, прежде хорошо подумайте, а потомъ и ршайте, — поддержалъ мистеръ Боффинъ.

— Никогда я не буду хорошо думать о васъ! — крикнула Белла, почти не давъ ему договорить. (Ея выразительныя бровки дышали негодующимъ протестомъ и каждая ямочка на щекахъ, казалось, заступалась за бывшаго секретаря.) — Никогда! Богатство превратило васъ въ камень. Вы — безсердечный скряга! Вы хуже Дансера, хуже Гопкинса, хуже Блэкбери Джонса, хуже ихъ всхъ! Скажу больше, — прибавила она, снова заливаясь слезами, — вы недостойны благороднаго человка, котораго лишились по своей вин.

— Неужели вы хотите сказать, миссъ Белла, что вы ставите Роксмита выше меня? — проговорилъ въ недоумніи золотой мусорщикъ.

— Конечно. Онъ въ милліонъ разъ лучше васъ.

Удивительно мила, несмотря на свое сердитое личико, была она въ эту минуту, когда, вытянувшись во весь свой ростъ (что было, впрочемъ, не очень-то высоко) и гордо потряхивая своими роскошными каштановыми кудрями, она отрекалась отъ своего покровителя.

— Я дорожу его мнніемъ, хотя бы онъ мелъ улицы изъ-за куска хлба, а вашимъ совсмъ не дорожу, хотя бы вы брызгали на него грязью, прозжая мимо въ карет изъ чистаго золота. Вотъ вамъ!

— Вонъ оно какъ! — воскликнулъ мистеръ Боффинъ, глядя на нее во вс глаза.

— Давно уже, когда вы воображали, что вы головой выше его, я знала, что вы недостойны завязать ремень у его сапога… Вотъ вамъ! Я все время видла въ немъ господина, а въ васъ слугу — вотъ вамъ!.. И когда вы глумились надъ нимъ, я была на его сторон и любила его. Я горжусь этимъ… Вотъ вамъ!

Посл этого энергичнаго изъявленія чувствъ наступила реакція, и Белла долго плакала, прижавшись лицомъ къ спинк стула.

— Слушай, Белла, — заговорилъ мистеръ Боффинъ, какъ только могъ выбрать для этого удобный моментъ. — Слушай: я не сержусь.

— А я сержусь! — сказала Белла.

— Повторяю: я не сержусь, — продолжалъ золотой мусорщикъ какъ ни въ чемъ не бывало. — Я теб добра желаю; я извиняю тебя. Оставайся, и мы условимся никогда не поминать о томъ, что было.

— Нтъ, я не могу остаться! — вскрикнула Белла, снова подымаясь со стула. — Я и подумать объ этомъ не могу! Я перезжаю домой.

— Не глупи, моя милая, — убждалъ ее мистеръ Боффинъ. — Сдлать легко, а какъ передлать? Сама вдь потомъ пожалешь.

— Никогда не пожалю, никогда! Я ни на минуту не простила бы себ, я всю жизнь презирала бы себя, если бъ осталась здсь посл того, что случилось.

— Ну хорошо. Такъ осмотрись по крайней мр прежде, чмъ прыгнешь. Чтобы потомъ ужъ не было недоразумній, говорю теб напередъ: останешься ты у насъ, и все пойдетъ по старому, все будетъ хорошо; уйдешь, — и тогда уже не будетъ возврата.

— Я знаю, что возврата не будетъ, — сказала Белла. — Этого-то я и хочу.

— И не ожидай, — продолжалъ мистеръ Боффинъ, — что я оставлю теб деньги, если ты бросишь насъ такимъ манеромъ. Я не оставлю ничего… Помни это, Белла! Гроша мднаго не оставлю. И не ожидай!

— Не ожидай! — высокомрно повторила она. — Неужели вы думаете, что я способна теперь взять отъ васъ что-нибудь? Да никакія силы земныя не заставятъ меня взять ваши деньги, хоть бы вы и оставили ихъ мн.

Но предстояло еще проститься съ мистрисъ Боффинъ, и впечатлительная душа бдной двочки растаяла и ослабла въ самомъ разгар изліянія ея гордыхъ чувствъ. Она упала на колни передъ этой доброй женщиной и крпко прижалась къ ея груди. Она плакала и рыдала и обнимала ее изо всхъ силъ.

— Дорогая моя, дорогая, самая дорогая изъ всхъ! Вы лучше всхъ на свт! Не знаю, какъ и чмъ мн васъ отблагодарить. Я никогда васъ не забуду! Если когда-нибудь подъ старость я оглохну и ослпну, я все равно буду видть васъ въ воображеніи, буду слышать вашъ голосъ до послдняго дня моей жизни.

Мистрисъ Боффинъ проливала горячія слезы и нжно цловала ее, но не промолвила ни словечка, кром двухъ словъ «милая двочка», которыми она все время называла ее. Правда, эти слова она повторила разъ двадцать, но больше не сказала ничего.

Белла наконецъ оторвалась отъ нея и, продолжая плакать, пошла было вонъ изъ комнаты, но вдругъ замедлила шаги и на секунду повернулась къ мистеру Боффину съ своей милой, ласковой манерой:

— Я рада, что разбранила васъ, сэръ, потому что вы это вполн заслужили, — сказала она ему сквозь слезы. — Но мн жаль, что я васъ бранила, потому что прежде вы были не такой… Скажите мн: прощай!

— Прощай! — сказалъ мистеръ Боффинъ, ничего не прибавивъ.

— Если бъ я знала, которая изъ вашихъ рукъ меньше запачкана, я попросила бы васъ позволить мн дотронуться до нея… въ послдній разъ, — продолжала она. — Но не потому, что я раскаиваюсь въ томъ, что я вамъ говорила. Я говорила правду.

— Возьми лвую: она меньше въ работ была, — сказалъ мистеръ Боффинъ, неуклюже выставляя впередъ лвую руку.

— Вы были очень, очень добры ко мн, и за это я цлую ее, — сказала Белла. — Вы были жестоки къ мистеру Роксмиту, и за это я отталкиваю ее. Благодарю васъ за себя. Прощайте!

— Прощай! — повторилъ, какъ прежде, мистеръ Боффинъ.

Она обхватила его руками за шею, поцловала и выбжала вонъ.

Она убжала наверхъ, сла на полъ въ своей комнат и плакала долго и много. Но день близился къ вечеру, и нельзя было терять время. Она выдвинула вс ящики съ своимъ бльемъ и платьемъ, отобрала только то, что привезла съ собой изъ дому, оставивъ остальное, и наскоро завязала въ большой, неряшливый узелъ, съ тмъ, чтобы прислать за нимъ потомъ.

«Больше ничего не возьму», говорила она себ, накрпко затягивая концы узла въ своей суровой ршимости. «Подарки вс оставлю и начну жизнь сначала».

Чтобы осуществить свое ршеніе во всхъ деталяхъ, она сняла даже то платье, которое было на ней, и надла другое — то самое, въ которомъ она пріхала въ этотъ богатый домъ, и даже шляпка на ней была та самая, въ которой она ухала въ карет Боффина изъ Галловея.

«Ну, я совсмъ готова», подумала она. «Трудно не плакать, но я уже промыла глаза холодной водой и больше плакать не буду. Милая комнатка! Хорошо мн жилось здсь…. Прощай! Мы съ тобой больше никогда ни увидимся».

И, пославъ своей комнатк воздушный поцлуй, она тихонько спустилась по высокой лстниц, останавливаясь и прислушиваясь по дорог, чтобы не столкнуться съ кмъ-нибудь изъ прислуги. Она не встртила никого и благополучно добралась до прихожей. Дверь въ комнату бывшаго секретаря стояла настежь. Она, проходя, заглянула туда и, по опуствшему столу и по общему виду всхъ вещей, догадалась, что онъ уже ушелъ. Неслышно отворивъ большую наружную дверь и неслышно притворивъ ее за собой, она обернулась, поцловала это безчувственное сочетаніе дерева и желза и затмъ скорымъ шагомъ пошла прочь.

«Такъ лучше!», говорила она себ, задыхаясь отъ бгу, и, повернувъ въ слдующую улицу, убавила шагу. «Останься у меня въ запас хоть капелька слезъ, я бы опять заплакала… Ну, бдный мой, милый, дорогой папочка, сейчасъ ты неожиданно увидишь свою прелестную женщину».

Не слишкомъ заманчивымъ смотрло Сити въ тотъ вечеръ, когда Белла шагала по его грязнымъ улицамъ. Большая часть его денежныхъ мельницъ уже замедляла свой ходъ, а нкоторыя и совсмъ прекратили помолъ на этотъ день. Хозяева мельницъ уже разошлись, а работники расходились. Дворы и закоулки торговыхъ конторъ имли какой-то надорванный видъ, и даже тротуары казались усталыми, измученные топотомъ милліона человческихъ ногъ. Хорошо, что есть ночные часы, умряющіе дневную сутолоку такихъ лихорадочно-дятельныхъ мстъ. Но теперь въ воздух Сити еще стояли отголоски только что прерваннаго гама и грохота денежныхъ мельницъ, и наступившее успокоеніе говорило скоре объ истомленномъ великан, убивающемъ себя на работ, чмъ о нормальномъ человк, обновляющемъ отдыхомъ свои силы.