Чтение онлайн

Чуть перегнула, но что поделать? Привыкла говорить всё прямо. Мне даже однажды сказали, что я похожа на Собчак своим острым языком. Тогда я долго смеялась.

— Я с тобой ещё не договорил. Ты чего под меня копаешь? Расспрашиваешь у всех. В клуб за мной ходишь. Шпионишь?

— Я? — удивлённо поднимаю бровь. — Шпионю?

Смеюсь в полный голос.

— Вообще-то, я расспрашивала только вашу секретаршу, потому что заметила, что Тим уворачивается от рук и вы можете его бить. А в клубе оказалась, потому что мне дали задание. Можете у моего руководителя спросить.

Ой, шпионка, уморил!

— Я спрошу, — чеканит он.

— Ладно, извините, — включаю прилежную сотрудницу. — Но некоторые вопросы остаются открытыми. Он ваш, в итоге?

— Не знаю, — хмурится, доставая телефон. — Мы сделали тест ДНК в тот день, когда мелкий ударил тебя по попе.

Он делает акцент на слове «мелкий», и я тут же смущаюсь, чувствуя, как горит лицо.

Да, я уже поняла разницу между шлепками мужчины и ребёнка… Несравнимо. Просто меня по попе так никогда толком и не били.

— И результат ещё не пришёл?

— Нет, — недовольно бурчит он. Но внимательно вглядывается в экран. — Или пришёл?..

Я напрягаюсь, затаив дыхание. Интересно узнать, чем всё закончится.

— Что там?

Он раздражённо цокает языком.

— Вот тебе и экспресс-тест, твою мать. Уже три дня мурыжат. Задерживают, какие-то проблемы. Будет готов только через два дня.

— А клиника какая? Хорошая? — спрашивает Малинина.

— Не знаю. Я до этого такие тесты не делал. Поехал в первую, что попалась под руку. Видимо, зря.

Надо переделывать. Съезжу в другую, нормальную. Спрошу у друзей — у них вечно какое-то дерьмо происходит, они знают, где как. Вроде Май в курсе? Вчера на вечеринке услышал: он разводится с женой, потому что ребёнок оказался не его. Перед этим как раз делал тест. Съезжу туда и сдам там.

— Ладно, переделаем, — говорю недовольно, чувствую, как внутри всё зудит от раздражения. — Сейчас поедим и поедем, да?

— Та, — соглашается сын, кивая так серьёзно, будто ему поручили спасать мир.

— А ты, — смотрю на Малинину. Кажется, после правды она чуть растаяла. Вообще не понимаю, почему вообще ей всё выложил. Мог бы промолчать. Нагрянула бы опека — разрулил бы. Но отчего-то не захотелось лишней мороки…

Да чтобы я ребёнка бил? Никогда!

— Что я? — дожёвывает пирожное, облизывает губы. Соблазнительно так, очаровательно.

Сглатываю, отводя взгляд.

Это же как я буду на женщин смотреть, если у меня секса месяц не будет? Сейчас вон на губы Малининой пялюсь, хотя только неделю назад отдыхал в компании одной девчонки.

Надо сваливать.

Поглядываю на время на телефоне.

— У тебя обед через две минуты заканчивается, а ты ещё не на месте.

Она округляет глаза. Прямо как котёнок, у которого из-под лапки вытащили клубок.

А что? Поделился проблемой — не значит, что мы друзья.

— Нехорошо опаздывать на испытательном сроке…

Она торопливо запихивает в себя остатки пирожного, запивает кофе, подскакивает с места. На лету ладонью закрывает мальцу уши и, с набитым ртом, бурчит:

— Ко…

У меня брови ползут вверх.

— Король журналистики, слушаюсь вас.

— Так-то лучше, «Мисс-ладошкой-по-лицу».

Она бросает в меня недовольный взгляд и почти бежит к выходу. Улыбаюсь ей вслед.

Как легко манипулировать этими женщинами…

— Ну что, поехали? — обращаюсь уже к сыну.

Тим серьёзно кивает. Мы вместе едем в клинику, которую посоветовали друзья. Снова сдаём анализы. Обещают результаты уже завтра вечером.

Надеюсь.

Сразу из клиники — домой. Хорошо хоть о еде думать не надо: мы сытые и немного вымотанные. Закидываю вещи Тима в стирку, собираю с сушилки полотенца.

Раньше всем этим занималась горничная, которая приходит ко мне раз в три дня. Но с ребёнком всё сложнее: он чаще пачкается, берёт одно полотенце для рук, второе — для «экспериментов», третье зачем-то носит на голове.

Я даже посуду начал мыть!

Да что там, сегодня с утра протирал зеркало тряпкой, чтобы оно не выглядело таким замызганным, и мне не было стыдно перед Еленой Александровной, моей горничной. Я же не свинья.

Вечером, задобрив малыша молоком, усаживаю его на диван. У него на верхней губе молочная «улыбка», глаза блестят. Сам сажусь перед ним на ковёр.

— Сейчас будет игра. Отвечай честно. Понял?

— Поняль, — серьёзно произносит, сводит брови домиком

— За правильный ответ буду давать тебе пирожок с капустой.

— Пиложок? — он прямо на глазах расцветает, глаза блестят, щеки розовеют. — Капустой?!

Как же я его выучил за эти дни… Маленький продажный сын журналюги.

— А када ты их испёк?

Кашляю, не зная, что сказать. Купил я их. У нашей консьержки, у которой вечно пахнет выпечкой и на весь подъезд — капустой.

— Пока ты в ванной был, — выдыхаю, отводя взгляд.

Он восторженно хлопает в ладоши.

Тянет молоко из стакана в полной боеготовности, оставляя белые усы. Надеюсь, капуста с молоком не расстроят ему кишечник. У меня вот всё нормально… Но я и молоко не хлестаю, как он.

— Так, начнём, — собираюсь.

Он моментально собирается, смотрит внимательно, будто взрослый.

— Ты у мамы один сын?

— Та.

— Братьев и сестёр нет?

— Нету.

— А у дяди Миши?

— Тосе нету.

— Вы втроём, значит, живёте?

— Та. У тяти Миши.

Значит, у отчима…

— Он злой?

— Злой, — куксится. — На маму тясто олёт.

Горло стягивает.

— А бьёт тебя?

Он переминается, неловко мнёт маленькие пальчики, смотрит в стол.

— Нет, — скромно отвечает, почти шепчет.

— А мама бьёт?

Он вздыхает тяжело, будто набирается сил, и качает головой.

— Нет.

Задумчиво потираю подбородок, делаю вид, что верю ему.