Чтение онлайн

Итак, аккуратность и прилежность, сочетаемые с идеальной дисциплинированностью. Приказано пятнадцать - будет пятнадцать, даже если один представляет дружественное государство.

Аккуратность… Оказывается, я все время помню о ней, и не только потому, что Отто выделил это слово интонацией. Просто как качество, само по себе незначительное, оно обязательно должно стоять в ряду других, родственных, среди которых найдется место и исполнительности… Хотел бы знать, есть ли в инструкциях гестапо пункт о том, что заявления заключенных должны регистрироваться и подвергаться проверке? И если есть, то хватит ли у Лейбница исполнительности, чтобы последовать ему?… До, а не после моей смерти, разумеется!

Сбрасываю одеяло и, подойдя к двери, решительно стучу. “Кормушка” отваливается, и в квадрате возникает форменная бляха на поясе надзирателя. Говорю быстро и отчетливо:

–  Чрезвычайное заявление! Я хочу сделать признание господину Лейбницу. Немедленно!

Бляха не трогается с места.

–  Заявишь утром!

–  Я - заложник. Утром меня казнят… Скажите господину Лейбницу, что мне известно такое… Он будет в восторге!

Ответа нет. “Кормушка” захлопывается, и я, приникнув к двери ухом, тщетно пытаюсь уловить звуки удаляющихся шагов. Похоже, надзиратель и не трогается с места. Стучу еще раз, кричу:

–  Слушайте, в пять тридцать склад будет взорван!… Ровно в пять тридцать!

Лязг. Свет. Оглушительная затрещина. Вопрос:

–  Что ты сказал?

Губы у меня разбиты, но я стараюсь, чтобы каждое слово колом засело в ушах надзирателя. Получаю еще одну затрещину и в два шага преодолеваю довольно длинный коридор - надзиратель здоров как бык и справляется с моим весом почти шутя…

Знакомая дверь с медными пуговичками. Костяшки пальцев скребут ее, становясь учтивыми и мягкими… Лейбниц отрывается от книжки и смотрит на нас, заложив страницу пальцем.

–  В чем дело, эсэсман?

Грохот каблуков. Рапорт:

–  Этот тип заявил, что в пять тридцать взорвут склад! Сейчас - три с минутами, оберштурмфюрер.

Лейбниц механически отворачивает манжету и, бегло глянув на часы, прикусывает губу. Смотрит на меня.

–  Признаться… Вы меня удивляете, Багрянов.

–  Обещайте мне жизнь…

–  Хорошо, хорошо… Вот что - пришлите сюда Отто и протоколиста. И живо!

Выйдя из- за стола, Лейбниц подталкивает меня к стулу.

–  Садитесь… О каком складе речь? В Монтре полным-полно складов… Вы что, язык прикусили?

–  Я все скажу, - бормочу я и облегченно вздыхаю: в комнату входят Отто и ефрейтор с заспанным лицом - протоколист.
– Вы не опоздаете…

Протоколист бесшумно пристраивается у стола. Зевает, показывая острые куньи зубки.

–  Я записываю, оберштурмфюрер?

Лейбниц раздраженно кивает.

–  Конечно!

–  Тогда спросите его, пожалуйста, об анкетных данных. Для протокола. Я пока отмечу время - три семнадцать, второе августа тысяча девятьсот сорок второго. Допрос ведет криминаль-ассистент Лейбниц при участии гауптшарфюрера Мастерса. Так?

Лейбниц присаживается на край стола.

–  Имя, фамилия, место и время рождения, адрес? Отвечайте точно и без задержки. Вы поняли?

–  Да… Я - Багрянов Слави Николов, родившийся в Бредово, Болгария, шестого января тысяча девятьсот седьмого года от состоявших в церковном браке Николы Багрянова Петрова и Анны Стойновой Георгиевой. Проживаю в Софии по улице Граф Игнатиев, пятнадцать. Подданный его величества царя Бориса Третьего. Холост. По профессии - торговец, владелец фирмы “Трапезонд” - София, Болгария.

Лейбниц щелкает пальцами.

–  Записал?… Отметь: признание принято криминаль-ассистентом Лейбницем… Ну, рассказывайте.

Дело идет на лад. Но теперь мне не нужны свидетели. Изображаю крайний страх и говорю, запинаясь:

–  Умоляю… выслушайте меня наедине… Я скажу все и быстро… Вы же обещали мне жизнь!… Маки, если дознаются о нашем разговоре, убьют меня… Протокол - улика!…

Лейбниц морщится.

–  Чепуха! Поторопи свой язык.

–  Не могу, - настаиваю я. И напоминаю: - Через двадцать минут будет поздно. Вы не успеете…

Сообразив, очевидно, что так оно и есть, Лейбниц сдается.

–  Отто! Жди в канцелярии и приготовь дежурный взвод. Пусть строится во дворе у машин.

Протоколист зевает.

–  А что делать с этим?

–  Зарегистрируй и впиши в журнал, что арестованный дал показания лично мне. Понял: лично!

О жажда лавров! Лейбницу предстоит поплатиться разом и за чрезмерное желание отличиться, и за врожденную аккуратность. Надо только потянуть минуты две-три, пока протоколист зарегистрирует документы положенным образом и увековечит факт пребывания болгарского подданного в отделении гестапо Монтре.

Я достаю сигареты и вопросительно смотрю на Лейбница.

–  Ну, что еще?

–  Огня, - кротко говорю я.
– Я так волнуюсь…

Лейбниц щелкает зажигалкой.

–  Начинайте. Что вы там болтали о складе и связях с маки?

Делаю паузу и говорю намеренно безразлично, словно в пространство:

–  Пожалуй, пора… Как вы считаете, протоколист уже сделал записи? Наверно, нет… Подождем?

Наслаждаюсь бешенством в глазах Лейбница.

–  Что?!

–  Поздно, - говорю я как бы самому себе и глубоко затягиваюсь сигаретой.
– Протоколист ни за какие блага на свете не порвет документ. За это его отправят так далеко, откуда редко кто возвращается. Итак, нет безвестного бродяги и вновь появился гражданин союзного государства… Вряд ли теперь удастся спихнуть дело на Готье, а это пахнет не штрафной ротой, а кое-чем похуже.

Встаю и подхожу к Лейбницу вплотную.

–  За такую неловкость, как расстрел болгарского коммерсанта, едущего в Берлин, чтобы предложить германскому солдату хлеб, за эту маленькую глупость рейхсфюрер СС может вздернуть любого на самом надежном пеньковом галстуке.

Делаю пару глубоких затяжек и продолжаю:

–  Впрочем, готов допустить, что болгарский посол не пользуется в Берлине достаточным авторитетом. Не берусь также гарантировать, что оберфюрер фон Кольвиц ринется разыскивать Багрянова - одним славянином больше, одним меньше, какая в принципе разница? Допускаю, наконец, крамольную мысль, что даже МИД Болгарии не пошевельнет пальцем, чтобы защитить меня. Меняет дело? О нет…

Старое мудрое правило: выдай сомнения оппонента за свои собственные и опровергни их. В любом приличном учебнике логики есть куча примеров - от древних времен до наших дней. Мой мог бы стать не самым худшим.

Лейбниц, белый от ненависти, тихо качает головой.

–  Ты… Знаешь, что я с тобой сделаю за это?… Не знаешь?…

Стряхиваю пепел на пол и продолжаю:

–  Остается одна мелочь, не взятая в расчет. Итальянский консул в Париже. Позвоните ему и убедитесь, что он ждал меня вчера и, если я не появлюсь завтра, затрезвонит во все колокола. Вы ведь, естественно, не знали, что в Риме я подписал кучу контрактов, очень выгодных для итальянской стороны?…