Чтение онлайн

Позитивная диалектика, следовательно, не выходит за границы области полемики, а заканчивает спор диктатом победителя; тем са­мым она, как и прежде, вмешивается в происходящую борьбу — и вмешивается, как правило, на стороне власти и господствующего сознания; она усиливает позицию власти в столкновениях верхов и низов, добра и зла, Я и Оно за счет более слабой стороны. Получа­ется результат, достойный иронии: позитивные диалектики от Пла­тона до Ленина действуют на практике как помехи для того, что они сделали своей темой,— как помехи для продуктивного спора и для примирения противоборствующих сил (в синтезе).

Это именно то открытие, на которое опирается смелое перево­рачивание всех традиций диалектики Теодором В. Адорно, который не доверяет идеологии победителя, говорящей о достижении более высокого в синтезе. На самом деле победы «общего» не приводят ни к какому снятию напряженности, ни к какому преодолению про­тиворечий; отрицание остается столь же непродуктивным, сколь и отрицание отрицания. «Снятия» — это ложь, после них не наступа­ет ничего лучшего. Чем «диалектичнее» партии, блоки, идеологии взаимно «снимают», «диалектически преодолевают» друг друга, тем больше торжествует в оболочке лихорадочного производства и гон­ки вооружений дух застоя, установления господства и закоснения. Живое все более и более становится оружием и инструментом. В той мере, в какой — прямо или косвенно — все становится борьбой и бизнесом, войной и обменом, оружием и товаром, умирает именно то живое, для развития и возвышения которого по представлениям диалектики требуется конфликт. В конце концов диалектика пере­стает быть даже по видимости формой движения разума в истори­ческих конфликтах, а превращается — достаточно вспомнить о ста­линском манипулировании диалектикой — в инструмент изощрен­ной и расчетливой паранойи. Война вовсе не отец всех вещей, а то, что нарушает их ход и уничтожает их. Правка, которую Адорно вно­сит в теорию диалектики, последовательно нацелена на устранение сомнительного «синтеза»:

Формулировка «негативная диалектика» идет вразрез с традицией. Уже у Платона диалектика стремилась к тому, чтобы с помощью отрицания как

мысленного средства создавалось нечто позитивное; позднее это точно было выражено в фигуре отрицания отрицания. Эта книга нацелена на то, чтобы освободить диалектику от такого рода утвердительной сущности... (Negative Dialektik. Ffm, 1966. S. 7).

Негативно понятая диалектика движется навстречу Общей Полемике, не признавая этого прямо. Если Первый — это «идеа­лизм» властей, а Второй — это «материализм» угнетенных, то Тре­тий, который возникает из спора между ними,— это, в принципе, опять же Первый, только гораздо худший. Возведение общего, сто­ящего выше противоположностей,— это опять-таки то же самое; конечно, при этом происходит какое-то «движение», но plus да change, plus c'est la тете chose *: негативный поворот Адорно, направленный против традиционной диалектики, означает «Нет» по отношению к тому, что в господствующем сегодня «диалектичес­ком» учении, марксизме-ленинизме, является простой ложью. Сколь ни сильна и ни продуктивна может быть его реалистическая сторона (ведь он заключает в себе все мотивы для выдвижения пяти назван­ных выше антитезисов Гегелю, то есть все, что мы сегодня считаем проявлениями «реализма»,— правда, экзистенциалистский антите­зис предстает лишь в искаженной форме), все же в самом решаю­щем пункте он был недостаточно реалистичным: он осуществил от­вод диалектики из онтологии не в удовлетворительной, рационально упорядоченной форме.

А именно: этот отвод, как мы уже сказали, должен привести к Общей Полемике, которая проникает в суть спора, взятого в его социальной динамике и с учетом его обеспечивающей эволюцию функции. Нужно, не более и не менее, создать теорию, которая пос­ле Гегеля желает называться диалектической. Начало этому поло­жил Маркс. Он развил философию истории, которая обретает смысл только тогда, когда понимается как попытка создать первую рацио­нальную Общую Полемику. Стержневое положение его учения — то, что вся предшествующая история была историей классовой борь­бы,— доказывает, что Маркс пытался освободить диалектику от идеалистического наследства и обосновать ее реалистически и эмпи­рически как теорию действительности, именно как Общую Полеми­ку. Однако и в самом учении Маркса воспроизвела себя дилемма диалектики: он не только создал Общую Полемику, но и дал в рам­ках ее ложное доказательство того, как и почему его позиция долж­на принести победу. И Маркс же создал (заранее) фантазию побе­дителя, то есть фальсифицировал полемику, снова превратив ее в диалектику. Экспроприация экспроприаторов — это фантазия, пре­тендующая на то, чтобы представлять собой нечто общее, стоящее выше противоположности эксплуатируемых и эксплуататоров, а именно быть справедливым распределением богатств; но средство для достижения этого — вовсе не Общее, а опять-таки новая поле­мика, угнетение угнетателей, так называемая диктатура пролетариа-

та. Мышление Маркса, само выступающее как диктаторское, при­нимает и одобряет эту диктатуру. И для него тоже диалектика слу­жит искусственным средством, позволяющим быть в одно и то же время стороной в споре и арбитром, который этот спор судит, одно­временно и Первым, и Третьим. Сколь реалистичен был Маркс, выступая в роли создателя Общей Полемики, столь нереалистич­ным он оставался в том, что касается целей и результатов борьбы, которую он принимал за постулат. То, что мы сегодня наблюдаем в образе так называемых однопартийных систем, есть выкидыш этого половинчатого реализма: это стороны в споре, которые оказались в плену фантазии победителя, полагая, что им удалось интегрировать вторую позицию и подняться к единственному, более высокому син­тезу. Это — одна сторона, подающая себя как целое. Полюс, пре­тендующий на то, чтобы быть единством двух полюсов. Момент, пытающийся представить себя тотальностью. Это именно та схема, в которой, если использовать выражение самого Маркса, «все дерь­мо опять начинается снова».

То, что затевалось как попытка избежать дуалистической опас­ности паранойи путем диалектического признания одного и другого, в последний момент оборачивается новой односторонностью, неиз­бежно вызывающей дуализм.

Попытку Маркса обосновать рациональную Общую Полемику следует считать неудавшейся — как в действительности, так и в теории; непреходящее достижение заключается в самой, попыт­ке. У нас нет иного выбора, кроме разумного продолжения этого предприятия. В самом деле, человеческая история представляет со­бой и историю борьбы, как подчеркивал Маркс, но был ли он прав, отождествляя все виды борьбы в истории с классовой борьбой, бо­лее чем сомнительно. Всемирная полемика, которая предстает перед нами в виде всемирной истории, являет собой, скорее, картину неви­данных по масштабам конфликтов между этносами, нациями и им­периями, и эту борьбу, разумеется, пронизывает, дополнительно на-кладываясь на нее, то, что конфликтующими субъектами «е себе» были, по большей части, разделенные на классы общества,— по крайней мере, в историческое время, которое мы отождествляем в общем и целом с историей государств, то есть обществ, имеющих иерархию власти. Однако никакая софистика не была бы в состоя­нии изобразить историю войн человечества так, чтобы она целиком покрывалась историей классовой борьбы. И классовое общество в той же мере является продуктом войны, в какой война — продук­том классового общества. Здесь идут в счет только исторические факты, и в противоположность тому, как было у Гегеля, при конф­ликте между фактами и теорией всегда говорится: «Тем хуже для теории!» Война древнее, чем классовое общество, а войны между классовыми обществами не есть per se проявления классовой борь­бы. Общая Полемика, в отличие от марксизма, обладает тем

преимуществом, что может позволить себе с самого начала прово­дить это ясное различие. Она может позволить себе это, поскольку не желает быть фантазией победителя и нисколько не заинтересова­на в том, чтобы доказывать неизбежный и исторически «не­отвратимый» триумф одной из сторон. И уж тем более ей нет необ­ходимости конструировать эмпирически не обнаруживаемые субъек­ты конфликтов, как то делает марксизм, когда он постулирует существование борющегося пролетариата как всемирно-историчес­кого соперника буржуазии. Общая Полемика может даже продви­нуться в описании истории на шаг дальше, чем исторический мате­риализм, а именно: она может исследовать полемический стиль ди­алектиков как один из важнейших феноменов современной истории конфликтов; она показывает, что происходит, когда одна из сторон кладет в основу своей борьбы «диалектическую» теорию. И пози­тивная диалектика тоже остается предметом исследования для Об­щей Полемики *.

Главная атака Адорно направлена именно на этот пункт. Только негативная диалектика могла бы перестать выступать в роли легити­мирующей идеологии одной из сторон, которая видит себя в фанта­зиях и победителем, и всем в целом. Только так может закончиться злоупотребление диалектикой. Если выделено рациональное зерно последней — Общая Полемика, то из нее может и должен исчез­нуть аспект лжи. Тогда она не сможет никому оказывать укрепляю­щие власть услуги. Она не будет больше ни оружием, ни идеологи­ей, ни инструментом пропаганды, а станет тем, чем она видела себя, хотя еще и не по праву,— инструментом для описания действитель­ности, истории и конфликтов в области сознания. Когда Адорно, как он выразился, выложил карты на стол, он сделал жест, который стал неизбежен в перезревшей традиции диалектики. Как Негатив­ная Диалектика, она открыто отказывается от попытки насильственно обеспечивать за собой правоту и прославлять насилие победителя как более высокий синтез. Критическая Теория была попыткой со­хранить наследие диалектики, не строя при этом фантазий победи­теля. В ней находит свое выражение завещание тех, кто подвергся насилию и потерпел поражение. Она впервые последовательно выд­вигает требование писать историю человечества так, чтобы те несча­стные, которые стали ее жертвами и погибли, выступали не только как «удобрение для почвы» (ср. главу о Великом Инквизиторе) и чтобы история, описывая насилие и несправедливость, которые имели место в сражениях и схватках прошлого, не повторяла их в способе своего рассмотрения.

Заканчивается ли этим дело? Можем ли мы удовольствоваться тем, что диалектика будет отведена из области онтологии в область Общей Полемики? Составляет ли только эта полемика ее рацио­нальное зерно, а все прочее было пустозвонством и заносчивостью?

Остается показать, что называемое нами диалектикой имеет второй корень, который остается прочно сидеть в почве и тогда, когда мы выдергиваем первый. Мы обнаружим этот второй корень, если вни­мательно прислушаемся к онтологическим и натурфилософским при­тязаниям диалектики. Рано или поздно в самоизображении диалек­тики неизбежно всплывет утверждение, что она есть наука о «ста­новлении», а становление, в свою очередь, есть «великий закон» действительности. А затем наверняка вскоре последует трогательно-наивный пример: растение, которое становится из семени ростком, а затем превращается из этого ростка в развившееся растение; оно, в свою очередь, производит семя, которое покидает его, переносится и ведет к возникновению нового ростка, тогда как состарившееся рас­тение гибнет, таким образом, гибель и исчезновение всегда есть обо­ротная сторона становления. Что же, мы незаметно перешли из об­ласти социальной полемики в область учения о природе и биологии? Да, мы явно сменили область, но нельзя сказать, что сделали это, «не замечая того». Ведь так называемая диалектика природы с дав­них пор была ахиллесовой пятой этого направления в философии. Особенно славно можно позабавиться, читая у Гегеля утверждения вроде того, что цветок есть антитеза почке, тогда как «плод (те­перь) объявляет цветок ложным существованием растения» («Фе­номенология духа»). Что это? Жонглирование понятиями, ритори­ческое надувательство? Для анализа здесь не составляет особого труда доказать наличие манипулирования словами, злоупотребления язы­ком. Насмешка критика так и напрашивается, будучи вполне оправ­данной. Однако она не должна заслонить от нас великое значение того, на что указывает этот пример. Он звучит наивно, но эта наи­вность указывает на наивный и изначальный основополагающий слой философствования, который не способны полностью разрушить ни­какие столь далеко зашедшие диалектические или аналитические изощренные тонкости. Ведь этот пример демонстрирует видение цикла жизни, великие и всеобщие превращения явлений в кругу ста­новления, существования и гибели. Древняя — донаучная — тра­диция мудрости непрерывно имела перед глазами эти феномены: она видела смену времен года, ритм чередования дня и ночи, смену бодрствования и сна, вдоха и выдоха, игру сменяющих друг друга света и тени. В центре этих феноменов полярности она обнаружива­ла игру полов — и эта последняя дает в то же время модель для превращения полярных диад в диалектическую триаду. Ведь встре­ча мужского и женского приводит к появлению ребенка, который есть «синтез» отца и матери, яйца и семени, любви и закона и т. п. Я полагаю, что эти наивные наблюдения показывают, на что диалектика пыталась опереться в своих позитивных взглядах, а имен­но: она на протяжении долгого времени заимствовала свои онтоло­гические принципы у изначальной философии жизни, которая имела перед глазами игру антагонистических мировых сил и дуальностей.

То, что именует себя диалектикой, на самом деле есть ритмика или философия полярности. Если рассматривать ее в чистом виде, она пытается понимать жизнь и космос как неустанную смену фаз и со­стояний бытия, которое есть чередование того, что приходит и ухо­дит — как прилив и отлив, как циклы движения небесных тел, как радость и печаль, как жизнь и смерть. Эта великая ритмика понима­ет все без исключения феномены как пульсации, фазы, такты. Она усматривает в них не что иное, как ритмичные движения «туда-сюда»* Единого, космического принципа в его естественных и не­избежных превращениях. То, что все в мире имеет свою противо­положность, то, что все состояния пребывают в вечном потоке и круговращении, и то, что крайности превращаются друг в друга,— это великие и незыблемые открытия, к видению которых пришла ритмика. Гераклитовская «диалектика» — первая и, вероятно, един­ственная европейская диалектика, которая является чистой фило­софией полярности, не переходящей в полемику, а потому остается созерцательной и темной, не желающей никого ни в чем убеждать и не предназначенной для использования в диалоге-споре,— полнос­тью соответствует этому типу учений мудрости:

Враждебное ладит, наилучшая гармония — из разнящихся [звуков], и все происходит через распрю.

Сопряжения: целое и нецелое, сходящееся расходящееся, созвучное не­созвучное, и из всего — одно, из одного — все.

Одно и то же в нас — живое и мертвое, бодрствующее и спящее, молодое и старое, ибо эти [противоположности], переменившись, суть те, а те, вновь переменившись, суть эти.

В одну и ту же реку входим и не входим, мы есть и нас нет*.

Такой взгляд на мировое целое еще отличает свежесть и величие Первой Философии; она имеет созерцательный, а не аргументаци-онный смысл. Она, как поучение, предназначена для всех и ни для кого, она не убеждает, а только указывает; она могла бы и вовсе оставаться невысказанной и ни в коем случае не желает «отстаи­вать» себя как мнение или позицию. Ее речь как бы созвучна рит­мичному, пульсирующему космосу. Ведь мир обладает собственным ходом и дыханием, и эта самая ранняя философия полярности была лишь выражением стремления, не вступая ни в какую борьбу, ды­шать в одном ритме с миром. Между «мировым законом» полярно-стей и его пониманием философами нет никакого разрыва, никакой пропасти. Мыслитель, а скорее созерцатель, не занимает никакой «собственной» позиции и не отделяет себя как познающего субъекта от познанных феноменов. В великом мире этих пульсаций и колеба­ний от одного полюса к другому он выступает не как Я, выделяющее себя из этого мира и при этом выделении способное впасть в заб­луждение. Все, о чем он говорит, проходит и сквозь него самого, и так оно было бы в любом случае, независимо от того, говорил бы он об этом или нет. В конечном счете такое учение о полярности следо-