Чтение онлайн

Но повели гостей не к жилищу бога, а к одному из соседних дворов. Его резные ворота были окрашены в красный цвет — один из священных цветов этого сидящего на одном месте народа. По обеим сторонам ворот были разложены костры, в них горели можжевеловые ветки и сухая полынь, окуривая горьким дымом гостей. Ни один чужак не может вступить в святилище без очищения священным огнем, и печенеги, хотя и морщась, прошли меж костров. После этого ворота раскрылись, и Тоньюкук со своими людьми вступил во двор.

Перед ними было множество построек, в глаза бросались свежевыбеленные стены, красные и желтые косяки дверей, резьба под крышами. Посередине двора лежал огромный белый камень, а за ним виднелся очаг со сложенными дровами.

Из самого большого дома вышел высокий, крепкий старик с полуседой бородой и густыми темными волосами. Одет он был в длинную белую рубаху и ярко-алый плащ с золотой запоной на правом плече, на груди его было ожерелье из медвежьих зубов, на поясе висели обереги. В руке он держал высокий резной посох с медвежьей головой на верхушке. Увидев его, все русы разом низко поклонились, почтительно приветствуя, и печенеги догадались, что это главный в городе служитель богов.

— Это Обережа, наш главный волхв и хранитель священных колодцев, — сказал Тоньюкуку оказавшийся рядом с ним Галченя.

— Каких колодцев? — спросил Тоньюкук, но ответ слушать уже не стал. Взгляд его был прикован к большому дому.

Вслед за волхвом на пороге показались две девушки, одетые в длинные белые рубахи с красной вышивкой, под косами их звенели восточные монеты, на руках блестели серебряные браслеты. И тут же Тоньюкук узнал их: голубоглазую дочь воеводы, обещанную его брату, и ту, с волосами как мед, обещанную купцом ему самому. И сейчас она показалась ему так прекрасна, что на миг он даже забыл об обещанном чуде. Но она даже не посмотрела в его сторону, словно он, сын хана и. первый батыр Родомановой орды, был последним рабом и ничтожной мошкой перед славянскими богами и их стариком служителем.

Обе девушки держали в руках небольшие глиняные кувшины, раскрашенные красными священными узорами. Вслед за Обережей они подошли к белому камню посередине двора. Волхву подали факел, и он зажег костер позади жертвенника. По знаку волхва девушки приблизились к жертвеннику и вылили на него из своих кувшинов мед и вино. Громким голосом он выговаривал слова заклинания, видимо прося землю принять жертву, а все русы во дворе хором повторяли за ним.

— Это мы богам и земле нашей жертвы приносим, — пояснил Тоньюкуку Галченя. — Благодарим ее за то, что кормит нас.

Потом волхв отошел от жертвенника и приблизился к двум колодцам в углу двора. Их срубы были выкрашены красной охрой, вороты и крыши украшали резные узоры, — они были похожи на маленькие нарядные теремки.

— Вот они, наши священные колодцы, — сказал Тоньюкуку тысяцкий, подходя к нему. — Идите ближе, гости дорогие, глядите. Вот сейчас Обережа из колодца наше пропитание достанет.

Обережа неспешно пошел вокруг колодца, постукивая о землю своим волшебным посохом и поводя широкими рукавами, делая такие движения, словно вытягивает что-то из земных глубин. Наполнявшие двор русы благоговейно молчали, следя за каждым движением служителя богов, а печенеги ощущали суеверный страх перед чудесным могуществом чужой земли. Казалось, вот-вот из темных глубин появится божество и раздавит их, слабых и беззащитных среди чужого города.

Сотворив все необходимые заклятья, волхв откинул крышку первого колодца и опустил в него дубовое ведро. Два парня принялись вращать ворот, ведро на крепкой веревке ушло в глубину. Склонившись над срубом, волхв наблюдал за ведром; вот он подал знак парням, и они завертели ворот обратно. Волхв вынул ведро из сруба и поставил на край, и печенеги увидели, что бока ведра мокры не от воды. Их покрывала густая беловатая болтушка — разведенная водой овсяная мука, из которой варят кисель. Это было и меньше и больше, чем гости ожидали. Сначала они были разочарованы, не сразу поняв, что это значит, а потом ощутили ужас. Такой силы они не ждали даже от земли славян, веками обогащавшей своих разорителей.

— Сие болтушка, из нее кисель варят, — словно малым детям, пояснял гостям тысяцкий. — В сем колодце дала нам Земля-Матушка источник ее.

Ал-Чечек подошла с большой корчагой, и волхв перелил в нее болтушку из ведра. После этого все перешли ко второму колодцу, и там все повторилось, корчага второй девушки наполнилась медовым напитком. Тоньюкук посмотрел на белые руки Кумыш-Чечек, с усилием державшие тяжелую корчагу, и заметил, что на одной из них блестит гладкий серебряный браслет. Точно такой же вдруг появился вчера на запястье его брата Тимергена, но даже брату не захотел сказать отчего.

— Теперь угостим вас, гости дорогие, — говорил тысяцкий, добродушный и гостеприимный. Должно быть, боги позволили ему принять в гостях чужаков, а печенеги все оглядывались, ожидая еще каких-то чудес.

На двор принесли дубовые лавки, поставили перед воротами и пригласили печенегов сесть. Тем временем к огню на жертвеннике поставили большой горшок и женщина в красной плахте и с блестящим на груди ожерельем из монет принялась варить в нем кисель из той болтушки, которую достали из колодца. Обе девушки помогали ей, волхв наблюдал за работой, вполголоса приговаривая заклятья. Печенеги смотрели в растерянности. Весь этот шум, многолюдство, пышность святилища, еда из колодцев так поражали и удивляли их, что они даже не разговаривали друг с другом, а только смотрели и дивились, крепко держась за свои бронзовые амулеты. Один Тоньюкук сохранял самообладание, и то потому, что здесь была Ал-Чечек, занимавшая его гораздо больше любых чудес.

Наконец кисель был готов, и горшок поднесли к гостям. Им дали новые деревянные ложки, но степняки с сомнением глядели на чудесным образом добытое угощение, не решаясь к нему прикоснуться.

— Не робейте, угощайтесь! — радушно приглашал тысяцкий. Сам он тоже взял ложку и первым подошел к горшку, за ним и его люди стали есть, вовсю расхваливая кисель. Глядя на них, и печенеги потянули ложки к угощению. Это и правда был кисель, самый настоящий, хоть и добытый из-под земли.

Когда с киселем было покончено, волхв налил в братину меда, и тысяцкий первым взял ее в руки.

— За то выпьем чашу сию, чтоб не было между нами раздора, — сказал он Тоньюкуку. — Чтоб владел всякий своей землей и с нее кормился.

Печенеги умели ценить русский мед, а этот превосходил всякий, какой им только доводилось пробовать. Только сам русский князь, должно быть, пьет такой замечательный мед, а здесь подземное божество дает его всем!

Гости дивились, едва веря самим себе. Побаиваясь в душе чужеземного колдовства, Тоньюкук все же подошел к ближнему колодцу и заглянул в него. Перед ним был словно огромный черный глаз божества земли, он кружил голову и затягивал, мороз пробегал по коже, хотелось и отпрянуть назад и броситься в эту черную пасть. Держась за раскрашенный край сруба, Тоньюкук собрал всю свою выдержку и вглядывался вниз, чувствуя, что оттуда на него смотрят бесчисленные духи умерших предков тех славян, которые заполняли этот двор. Но колодец был слишком глубок, и даже зоркие глаза степняка едва различили на далеком темном дне смутно белеющее пятно.

Тоньюкук отошел от колодца; солнечный свет после тьмы подземелья ослепил его, ноги сами подкосились, и ему пришлось снова ухватиться за край сруба. Эта земля не хотела держать его, он был здесь чужим и слабым.

— Нам никто не поверит, — резко сказал Тоньюкук тысяцкому, отчаянно злясь на свою слабость. — Я назвал бы лжецом всякого, кто сказал бы мне, что мед и кисель достают из земли.

— А мы вам с собой дадим, — ответил тысяцкий, не смутившись и не сердясь на его резкость, и от его снисходительности Тоньюкук острее почувствовал свое унижение. — Эй, налейте им в корчаги, пусть княжич батюшку и прочих сродников угостит.