Чтение онлайн

Староста изразчиков никогда не был беден и сейчас тоже не шатался от слабости, голос его разлетался над площадью громко и твердо. Уговаривая горожан сдаться, сам он думал скоро вернуть себе и родичам свободу за выкуп. Но не много было в Белгороде людей, которые могли надеяться на это.

— Да как не зазорно тебе говорить такое! — возмущенно закричали из толпы, где стояли кузнецы и оружейники.

Не сдержавшись, Шумила снова влез на телегу, спихнув Бобра.

— В полон, чего выдумали! — с негодованием крикнул он. — В полоне помрешь — и на том свете будешь холопом, теперь уж навек! А продержимся еще — может, и помочи дождемся. Не хочу я в полон и детям своим рабской доли не желаю!

Но поддержали его только свои товарищи-кузнецы и кмети. Громко кричали бедняки, которые и раньше жили не богаче многих невольников, а теперь уже ясно видели голодную смерть на порогах своих убогих жилищ. Громко кричали беженцы, села и веси которых уже были разграблены ордой, и им мало хорошего приходилось ждать и от воли. Долгий голод, горе от потери родичей притупили страх, погасили волю к свободе, оставили равнодушие ко всему, кроме звериного стремления выжить.

Яростно работая острыми локтями, из толпы вылез Кошец и взобрался на телегу. Он исхудал настолько, что грязная рубаха сползала с костлявых плеч, лицо заострилось и стало похоже на волчью морду.

— Кто сытый — пусть бьется! — хрипло закричал он, потрясая кулаками. — А у меня двор пожгли, поле потоптали, жена померла, сын в закупы продался боярину, у меня ничего более нету, только живот один! Мне воли не надобно, нет у меня на воле ничего! Быть бы нам живу, людие, и все!

Велеб разгневанно спихнул Кошца с телеги, но слова его нашли отклик — очень многие из бедняков и беженцев были в таком же положении и думали так же.

— И князья, и боги забыли про нас! Не будет нам помочи! — кричали по всему торгу.

— Чуть не полгорода в скудельницы сволокли, других уж и везти некому будет!

— Лучше пусть поганые детей наших за море продадут, чем на руках у нас помрут!

— Нету нам иной дороги, судьба наша такая! А судьба и за печкой найдет!

Из улицы, ведущей к детинцу, показался тысяцкий Вышеня верхом на коне. Он подоспел только теперь, когда главное уже было сказано, но, увидев его, крикуны приумолкли. Словно лодка воду, раздвигая толпу конем, Вышеня выехал на торг, поднял руку и начал речь, не дожидаясь тишины. Его громкий голос, голос воеводы, привыкшего отдавать приказы в шуме битвы, был слышен не только на площади, но и на ближних улочках Окольного города. Да разве это не была битва — битва, в которой главным врагом белгородцев была их собственная слабость?

— Не о себе, так о земле подумайте! — говорил тысяцкий, и его, из привычного повиновения, слушали даже самые горластые из беглецов. — Князь наш за эту землю бьется, как и деды наши издавна бились, чтобы не печенеги дикие ее без труда и заботы конями топтали, а чтобы работали на ней славяне, чтоб Матери-Сырой Земле силу свою отдавали и от нее хлебом кормились. Зачем князь Белгород здесь поставил, стенами огородил? Чтоб стоял он, как стена, печенегов на русские земли не пускал. А сдадимся — печенежские кони все посевы повытопчут, землю нашу добрую обратят в дикую степь. За то мы ныне голодаем, чтобы все племена славянские жили и сыты были!

Толпа снова вразнобой загудела. Многих устыдила речь тысяцкого, но у большинства голос пустого желудка уже давно заглушил голос сердца.

Из-за спины тысяцкого выдвинулся епископ Никита, тоже верхом.

— Не сдавайтесь нехристям поганым! — стараясь перекричать толпу, призывал он. — Говорил Господь: до конца претерпевший спасется!

Но его уже не слушали.

— Других поди поучи! Сколько податей дерут на тебя да на хоромину твою, а помочи от твоего бога нет! Не надобно нам его!

Рваный, стоптанный лапоть вылетел из толпы и ударил епископа по коленям. Даже тысяцкий не мог убедить белгородцев держаться дальше, — глядя в глаза смерти, люди забыли власть князей и воевод.

— Князь о нас не радеет, а мы за него должны костями ложиться! Не будет такого! — вызывающе орал Бобер, забыв страх и почтение к тысяцкому. — Нам теперь о себе надо порадеть! Отворим ворота, хватит с нас муки этой!

— Печенежский-то князь добрее нашего — обещался людей не тронуть!

— Мала Новгорода ты не видал, а то знал бы, сколь он добрый! — гневно возражал таким крикунам Велеб, но его голос тонул в шуме толпы.

— Отворим! Хватит! — волной ревела в ответ площадь. Мало кто сейчас помнил, что этим решением они одну муку меняют на другую, много худшую.

— Не пущу к воротам! — яростно кричал с коня тысяцкий, почти перекрывая своим голосом шум толпы. Гриди торопливо окружали воеводу с копьями наготове. — Князем я поставлен город беречь, и покуда я жив, печенегов здесь не будет! Через мертвую мою голову откроете ворота, не прежде!

Площадь ревела, угрожающие крики мешались с плачем и причитаниями. Вышеня послал своих гридей к воротам; впервые в жизни ему приходилось защищать городские ворота от врагов изнутри, а не снаружи.

— Кто хочет ворота открыть — сам хуже печенега! — выкрикивал он, грозя толпе плетью. — За ворога буду считать, кто сунется! Кому смерти долго ждать неохота — подходи! На корм воронью отдам, иного вор и не стоит!

На площади была давка, но охотников бежать к воротам через дружинный строй не находилось — дружина Вышени в осаду питалась лучше горожан и теперь была крепче. Но надолго ли хватит сил у тысяцкого противиться решению горожан и беженцев? Общим голосом, перекричав и поколотив несогласных, вече решило завтра же отправить к печенегам послов, чтобы выговорить условия не трогать людей или взять по уговоренному счету и открыть им ворота города. Мало кто верил, что Родоман сдержит обещание, даже если и даст его, но приходилось полагаться на милость божию.

— Тьфу, болото гнилое! — в досаде кричал Шумила. Он и сам был не рад, что собрал вече, приведшее к такому бесславному решению. — Первое вече созвали — и в холопы толпой! Срамники! Глядеть на вас тошно!

Но никто не отвечал ему. Белгород пал духом, у него не осталось в этот час ни гордости, ни совести.

Медвянка слушала крики на торжище, стоя в стороне с Гомоней и Верехой. Явору они идти не велели — он еще недостаточно окреп, чтобы толкаться в вечевой толпе. И теперь на глазах Медвянки вскипали слезы отчаяния — она не знала, как скажет Явору о решении веча. Видя, к чему склоняется дело, она все не могла в это поверить. Как и тогда, в степном перелеске, она ждала чуда: вот сейчас случится что-то и все изменится, не будет этого дикого, страшного решения — впустить печенегов в город. Те степные змееныши, которых одолели возле перелеска, войдут сюда победителями, вступят на эти улицы и дворы, и все здесь будет принадлежать им, даже она сама! А как сказать Явору? Как он примет, как перенесет такое решение? Он, не голодный кожевник, а гордый воин, внук Перуна, предпочитающий смерть позору и плену? Открыть ворота! Сдаться печенегам! Значит, все было напрасно: и укрепление городских стен, и опасная поездка в Мал Новгород, и его поединок с печенежским княжичем, и рана, и долгий голод. Напрасно Явор проливал кровь в поле, — ханский сын войдет в город победителем и Медвянка достанется-таки ему! А Явора ждет гибель — живым он не отдаст свою невесту печенегу. Медвянка не могла поверить, что такая участь на самом деле ждет их, — казалось, само небо раскалывается над головой и рушится в земной мир. Пропадут и погибнут воля и радость жизни, на смену им придут унижения и лишения рабства и тот же голод, вечный удел рабов, оторванных от родины и от семьи, от памяти, любви и достоинства, от всего, что делает человека человеком. Уже второй раз Медвянка переживала ужас ожидания всего этого, и сердце ее холодело от отчаяния и возмущения несправедливостью судьбы.

— Да что же это! Да за что нам всем! Я не хочу, не хочу! — бессвязно выкрикивала Медвянка сквозь рыдания. Вокруг нее разливался женский плач и причитания. Никому решение веча не могло доставить радости, но иного выхода белгородцы не видели.

Медвянка вырвалась из толпы и побежала домой, в детинец. Ей хотелось скорее уйти от этих людей, которые обрекали ее на такую страшную участь.

Задыхаясь и ничего не видя от слез, она бежала по узкой улочке детинца к воеводскому двору, к Явору. Она не знала, что и как ему скажет, а просто хотела быть рядом с ним. Ей хотелось спрятаться возле него от всех несчастий мира или умереть с ним, если иначе нельзя.