Чтение онлайн

Медвянка споткнулась о выбоину в утоптанном песке и упала, но даже не нашла сил подняться. Сидя на земле, она горько плакала, для нее не существовало больше ничего, кроме ее отчаяния.

— Эй, дево-душе, что плачешь на улице-то? — вдруг прозвучал у нее над головой участливый голос. После ярости, бушевавшей на торгу, он казался удивительно спокойным. — Коли пришла, так заходи в дом. Потолкуем, глядишь, и поможем горю.

Отняв руки от заплаканного лица, Медвянка подняла голову. Она сидела прямо против раскрытых ворот Обережиного двора. Сам волхв стоял возле своего колодца с ведром воды в руке. Поставив ведро на землю, волхв подошел к Медвянке и протянул ей руку — Медвянка посмотрела на него сквозь слезы и даже не сразу узнала. Обережа казался в этот час человеком какой-то иной породы, словно беда, заполонившая весь город, к нему не знала дороги. Невидимым щитом он был огражден от зла и отчаяния. И рука его, протянутая на помощь, морщинистая и темная от загара, но еще крепкая, казалась чудом.

— Прошу усердно, дево-душе, заходи! — снова позвал Обережа Медвянку, помогая ей подняться на ноги.

Медвянка провела рукавом по заплаканному лицу, приходя в себя.

— Что же ты, дедушко, дома-то сидишь? — неверным от слез голосом выговорила она. — А теперь толкуй не толкуй, делу не поможешь.

— Как так не поможешь? — спросил Обережа и недоверчиво покачал головой. — Сколько живу, а не видал такого, чтоб совсем нельзя было помочь.

— Да разве ты не знаешь? Ведь только что вече было!

— Вече? — Обережа удивился, но не встревожился. — То-то мне звон чудился. А зачем было вече?

— Зачем! Приговорили завтра отворить ворота печенегам, дескать, нет больше мочи лютый голод вытерпеть! — отчаянно выкрикивала Медвянка, и голос ее дрожал от рыданий. — Дескать, здесь все перемрем, а в полоне хоть кто да выживет. Будто это жизнь — в полоне! Не надо мне такой жизни! Я лучше в твой колодезь кинусь, а печенегам не дамся!

Медвянка закрыла лицо руками, ей не хотелось видеть белый свет. Что может сделать этот старик со всей своей мудростью, когда умирают голодные дети, а родители готовы отдать их и себя в рабство и даже сам тысяцкий едва ли сможет им помешать?

Выслушав ее, Обережа перевел взгляд на свой колодец, подошел к срубу, заглянул в него и покачал головой.

— Нет, не для того мой колодец копали, — — негромко, словно раздумывая, проговорил он. — И ни в колодцы, ни к печенегам нашим девам-красавицам идти не годится… Вот что, душе моя. — Волхв повернулся к Медвянке. — Ступай-ка ты домой да позови ко мне отца твоего. Да пусть он и других старост по концам кликнет. Видно, пришло время и мне слово сказать.

Медвянка посмотрела на него, с обидой приподняв тонкие брови, — зачем он дразнит ее пустой надеждой? Но волхв выглядел спокойным и уверенным, как всегда, — он знал, что говорит.

— Ступай, ступай, — повторил Обережа. — Не горюй, боги милостивы.

Медвянка послушно пошла со двора, прикидывая, успел ли отец вернуться с торга домой. Уверенность волхва если не обнадежила, то хоть немного успокоила ее, отчаяние уже не заглушало все ее мысли и чувства. А Обережа остался стоять на дворе, вглядываясь в темную глубину своего огромного колодца.

Кончанские старосты собирались к Обереже с неохотой, не видя толку в новых разговорах. Но отказать в уважении старому волхву они не могли и скоро почти все сидели на широких дубовых лавках в его темноватой полуземлянке. Среди мужчин была и одна женщина, старостиха древодельного конца. Она приходилась женой нынешнему старосте и дочерью прежнему; за ум и рассудительность ее уважали и всегда звали на советы. При недавнем крещении ее нарекли Пелагией, и это непривычно звучащее имя настолько ей понравилось, что она всем велела звать ее только так. Шумила не пришел — после веча ему так опротивели люди, что он исчез неизвестно куда.

Обережа сел возле печи и обвел собравшихся взглядом. Свой резной можжевеловый посох с медвежьей головой он поставил рядом, и всех вдруг охватило чувство близости к богам, словно в святилище на вершине древней горы.

— Стало быть, людие, хотите завтра отворять ворота? — спросил Обережа, и голос его был спокоен, как если бы речь шла о самых будничных делах.

— Да уж так нам боги судили! — с напором ответил Бобер. В спокойствии волхва он угадывал несогласие с решением веча и готовился спорить. — Более люди голода не стерпят. Тебе-то, старче, много не надо, тебе, видно, берегини росы небесной в пропитание приносят, а я уж и мать, и двух внуков схоронил. Теперь бы хоть остатних сберечь, а кормить более нечем!

— Да, уж печенеги твоих внуков сберегут, за таких отроков им греки золотом заплатят, — будто соглашаясь с ним, сказал Обережа. Но все, кто его слышал, понимали, что такое сбереженье немногим лучше смерти. — А сами-то внуки тебе скажут ли спасибо, что ты их, славянских сынов свободных, в рабов обратил? Не за то, скажут, наши прадеды испокон веков за нашу волю бились, чтобы нам в неволе дни окончить.

— Легко было тысяцкому к чести звать! У него, у боярина, известная честь! А у меня кроме жизни и нету ничего!

Обережа посмотрел на кожевника из-под полуседых косматых бровей, и во взгляде его было больше сожаления, чем упрека, — словно сам Сварог-Отец сожалел о недостойном творении своем.

— Кто сам от добра отказался, того и боги богаче не сделают, — сказал он только. И всем сидевшим в полуземлянке стало стыдно за кожевника — и за себя.

— Чего разговаривать-то, волхве? — сказал Ве-реха, тоже несогласный сдавать город. — Имеешь что сказать, так говори, не томи. Мы и сами в полон без радости…

— А сказать я имею вот что… — Обережа помедлил, обводя глазами старост, словно проверяя, все ли его слушают. — Сколько уж вытерпели — потерпите еще три дня…

— Да чего ждать? — выкрикнул Бобер. — В воде ты, что ли, помочь через три дня увидал?

— В воде, — нежданно согласился Обережа. — В колодезе моем.

— В колодце? — переспросило разом несколько голосов. — Да как же? Уж больно он глубок, и воды в нем не видать. Ничего в нем не видать.

— Глубока наша земля, велика древняя мудрость ее. Печенегам сей мудрости не постичь и не вычерпать, сколько бы ни ходили они нас грабить. Верно тысяцкий говорил: не за себя стоим здесь, а за Землю-Матушку, — продолжал Обережа, и никто не удивлялся, откуда он знает, что говорилось на вече, на котором он не был. — Люди, духом слабые, от земли отказалися, — да она, Мать Сыра-Земля, сильнее детей своих. Она от нас не отреклась. Пришла беда последняя — Великая Мать поможет нам, где и Небесный Отец не помог. В древние времена, когда жили люди честно и заветы богов исполняли, была Земля-Матушка истинной матерью детям своим: ежели просили ее словом мудрым и уважительным, давала земля пищу людям и умели люди вынимать из земли хлеб. Ныне позабыли люди ту мудрость, да все же и теперь славяне мудрее печенегов.

Все молчали, не понимая, к чему эти воспоминания о древних чудесах.

— Вот слышал я от Ивана-болгарина, как в незапамятные времена люди в городе голодном ворога обманули мнимым изобилием и весельем, — продолжал Обережа. — И мир почетный с ними ворог учинил. У нас уж в городе хлеба нет на такое пированье обманное. Так мы не само яство покажем, а источник его.

— Как — источник? Что за источник у хлеба?

— А сделаем мы вот что. Надобно выкопать колодезь глубокий, только сухой, и на дно его поставить бадью с кашей или хоть с киселем. Да позвать печенегов в город, да при них из колодца ведром черпнуть, будто в сем колодце каша и родится вместо воды, из-под земли ключом бьет…

— А толку-то? — недоверчиво спросил Добыча. Он до поры помалкивал, не склоняясь ни к битве, ни к сдаче. Оба эти решения ему вовсе не нравились, и ему очень хотелось, чтобы нашелся какой-то другой, лучший выход. Ради надежды на это он даже пришел сюда, к Обереже, хотя недолюбливал волхва и никогда у него не бывал.

— И сказать: кормит нас сама земля, а в земле запас нескончаемый, потому как богаче земли ничего нет, — пояснил Обережа. — И потому им нас измором не взять, хоть год простоят, хоть пять… Уразумели?