Чтение онлайн

А еще в канун Рождества мы ходили в церковь. Я даже на год или два проникся мистическим и религиозным настроением. Это начиналось примерно в декабре. Моя мама просто с ума сходила! Как так, что скажут ее друзья? Еще была просто невероятная выпечка от Мии, ее сестры и Шарлотты. В доме тепло от духовки, вкусно пахнет едой. Да кто угодно в таком месте уверует! Альберт сидит у камина и рассказывает истории о привидениях. Пахнет его трубкой. Шарлотта глядит на него с восхищением.

Каждый год было одно и то же. И именно это мне так нравилось! Я не хотел, чтобы было хотя бы чуточку иначе. Забавно получается. Когда ты молод, всегда хочется каких-то перемен. Хочется расти. Хочется поехать в новые места, делать что-то новое. Но в итоге именно такие вещи – неизменные вещи, как, например, Рождество, – ты любишь больше всего на свете.

Хотя, конечно, кое-что все-таки менялось. Люди, то есть мы. Особенно дети. Я рос. Шарлотта росла. Год за годом. Не описать словами, какой красавицей она стала.

Я с самого начала был в нее влюблен. Мне семь, ей девять. Я практически остался без матери, а она вся такая серьезная маленькая домохозяйка с немецкими светлыми косами, и в ее голубых глазах неиссякаемая материнская нежность. Иногда я встречал ее несколько раз на протяжении года. Она могла прийти к нам вместе с Мией, или же я мог остаться у них дома на ночь. А там, глядишь, опять Рождество – и у нас с ней больше времени, чтобы побыть вместе. Неделя, может, или две. Но самое главное – она всегда была рядом со мной. В смысле, в моей голове. Она была моей девушкой мечты с того самого дня, как я впервые ее увидел. Казалось, будто она парит надо мной и наблюдает, даже если мы не рядом. И если я и был смелым, дрался со школьными хулиганами, делал невообразимые трюки на велике или пытался выглядеть настоящим героем на бейсбольном поле – да что угодно! – то все это я делал лишь для того, чтобы впечатлить этот невидимый парящий надо мной дух Шарлотты. “Вечная женственность тянет нас к себе” [9] .

Не помню, когда именно в наших отношениях появился новый элемент и моя школьная влюбленность переросла во что-то большее. Но я прекрасно помню этот мучительный, невыносимый период, когда мне было где-то двенадцать или тринадцать, а ей – четырнадцать или пятнадцать. Вот тогда она уже превращалась в женщину. Она по-прежнему была такой правильной и аккуратной, тихонько шутила и поддразнивала, вела себя как мать, но она уже не была ребенком, который ведет себя как взрослая женщина. Она уже стала женщиной. И если ребенком она была одной из фарфоровых статуэток Мии, то теперь она стала ангелом во плоти. Клянусь! Вот если бы она не стояла прямо передо мной, если бы мне пришлось выдумать ее, я бы создал ее точно такой, какая она и есть! А она вся как Рождество: я бы ничего не стал в ней менять.

Так, я немного отклонился от темы. Вот в чем штука-то: она – молодая женщина, а я все еще ребенок. Только потом, позже, я перестал им быть. Нет, точнее, я все еще был маленьким, но тогда меня впервые ударил заряд мужественности, впервые внутри разгорелся пожар!

Вот она, идеальная формула неразделенной любви. Понимаете, она ведь по-прежнему видела меня маленьким мальчиком, с которым она сидела в то первое Рождество, потому что его напугала история про призраков. Она по-прежнему видела во мне ребенка, который слизывает с миски тесто для рождественского печенья, которое она выложила на противень. Да она и сейчас бы дала мне эту миску с тестом! А я бы взял, ведь я его обожаю. Я бы собирал его на деревянную ложку, а она бы искоса поглядывала, как я дочиста облизываю ложку, и она бы тихонько улыбалась, как женщина, которая смотрит на своего ребенка.

Но пока я это делал, пока выскребал тесто из миски, я только и представлял себе, каково это – обнимать ее, прижимать к себе, целовать так, как это делают по телевизору, со всеми этими загадочными движениями губ, языков и рук, механику которых я пока не совсем понимал.

И она бы мне говорила что-то вроде: “Теперь ты такой большой, милый…” У нее не было немецкого акцента, но она по-немецки излагала мысли – это была ее особенность. Когда я слушал ее, мое сердце билось чаще. Ну так вот, она бы мне говорила: “Теперь ты такой большой, милый, но я помню, как ты упал на камни и поцарапал колено, а мне потом пришлось тебе полчаса читать, чтобы ты перестал плакать. Помнишь?” Боже мой, какое это мучение! Я стою, представляю, каково было бы приблизиться к ней и потрогать свитер в том месте, где он обтягивает ее грудь, а для нее мне все еще семь лет. “Помнишь, милый?”

Когда мне исполнилось пятнадцать, точнее, то Рождество, когда мне было пятнадцать… О, столько всего произошло со мной, я пережил тяжелые события, боль… Меня подстрелили. Пырнули ножом. Могу вам шрамы показать, они на месте, все такие же безобразные. Меня оставили умирать на улице незнакомого города – без друзей и без возможности вернуться домой. Но то Рождество причинило мне такую боль, какую я никогда в жизни не испытывал.

Потому что я узнал, что у нее есть парень, вот так вот! Ну, конечно, почему нет? Ей семнадцать. Она стройная немецкая фея из сказок братьев Гримм, горячая красавица. Парни, видимо, в очередь за ней выстраивались. Конечно, она выбрала одного из них. Какая девушка поступила бы иначе?

Его звали Майкл. Уже больше двадцати лет прошло, а я по-прежнему его помню. И все еще его вижу, как будто он стоит прямо передо мной. Высокий, неуклюжий, лицо у него вытянутое, как у лошади, но в целом не урод. Вежливый, умный и уверенный в себе парень. Думаю, он играл в футбольной команде. В то Рождество Шарлотта ходила с ним на танцы или вечеринки почти каждый вечер. А мне приходилось сидеть дома с Мией, Кларой и Альбертом, словно я маленький! Я сидел с ними на диване и смотрел музыкальные рождественские мультики по телевизору. “Зимняя страна чудес Фрости” и всякая подобная хрень. И я постоянно думал о том, что же они там делают. В смысле, Майкл и Шарлотта. Она его целует? Трогает ли он ее так, как хотел я? Я пытался убедить себя в том, что она бы не стала этого делать. Точно не моя Шарлотта! Она же не какая-нибудь дешевая шлюшка, которая разрешит парню потрогать ее просто потому, что он умный, вежливый, красивый, а еще потому, что ему семнадцать и он герой футбола! Каким жалким маленьким идиотом я был…

Иногда они, молодые влюбленные, задерживались допоздна. Мне нужно было ложиться. И я лежал без сна, как тогда, в первое Рождество. Только теперь мне казалось, будто в меня вонзают ножи, будто моя кровать вся сделана из ножей, а гомункул, созданный моей ревностью, сидит у меня на груди и вдавливает меня в эти лезвия. Я молился Иисусу, просил у него, чтобы Майкла сбила машина. Это стало моей особенной рождественской молитвой. О Боже, пожалуйста, пусть Майкла собьет машина! Но я не хотел, чтобы он умер. Я мечтал, что вот, он попадет под машину, а я проведу сердечно-легочную реанимацию и оживлю его. Или я рискну собственной жизнью и в последнюю минуту оттолкну его. И потом я поворачиваюсь к Шарлотте и вижу в ее глазах, что она начинает все понимать. Что на самом деле любит-то она меня! Что я больше не ребенок! Что это я, в конце концов, ее герой!

Я целый год потом думал об этом дурацком Рождестве. Мне исполнилось шестнадцать. Я потерял девственность. Ее звали Тесс Хатчинсон. Видимо, девочки поспорили, кто первый со мной переспит. Как будто они не могли этого сделать! Достаточно было просто попросить. Вот Тесс и попросила. Она тоже была красавицей. Но большую часть времени с ней я просто закрывал глаза и представлял, что я с Шарлоттой. Ну, по крайней мере, теперь-то я разгадал эту загадку. Я наконец понял. Наконец пришел к полному пониманию того, чего хочу.

И вот наступила зима, Рождество уже не за горами – и я принял решение. Я просто не мог больше выносить эту пытку. Не мог! И поэтому я решил: на Рождество, когда я увижусь с Шарлоттой и останусь с ней наедине, я ее поцелую.

Сейчас или никогда! Это ее последнее Рождество дома, ведь потом она уедет в колледж. Хоть он и не очень далеко, но она все равно собирается войти в совершенно другой мир, и я прекрасно это понимал. Там же будет все студенческое общество, с которым она раньше не сталкивалась. Там будут мужчины. Майкл уже все, вышел из игры. Но в колледже ведь будут новые мужчины – утонченные студенты. Я тогда думал вот как: мне тринадцать, ей пятнадцать, и я все еще мальчишка, а она уже становится женщиной. Это было так унизительно… И я понимал, что если я не решусь сейчас, то ничего между нами не поменяется, ведь она уедет в колледж. И когда мне исполнится семнадцать, она уже будет частью этого нового, взрослого студенческого мира, который так далек от меня. Поэтому раз уж я решился признаться, то должен сделать это прямо сейчас. Конечно, это был отчаянный шаг, но что мне, собственно, терять? Я должен что-то сделать! Я уже не мог выносить боль от этой любви, просто не мог.