Чтение онлайн

– Твоя невеста счастлива в наших залах, пьёт мёд, поёт песни, пляшет с королевичем. Мы одели её в тончайший шёлк, переплели её косы жемчугом, увенчали серебром и рубинами. Разве ты мог бы дать ей хоть малую часть того, что даровали ей мы?

Я только плотнее сжал зубы и кольнул кинжалом мальчишку. Он даже не вздрогнул, только струйка крови, неестественно светлой в темноте, зазмеилась по белой коже.

– Верни мне невесту.

– Твоя невеста счастлива в наших залах. Жизнь её – самый сладкий сон, самый желанный покой. Разве захочет она возвращаться к тебе, к твоему народу, к долгому труду, болезням и смерти?

На этот раз я прижал кинжал сильнее, так, что мальчишка запрокинул голову, попытался вжаться в меня, лишь бы отстраниться от холодного железа.

– Верни мне невесту, – третий раз потребовал я, и мы оба знали, что отказаться она не смеет.

Тварь из-под холма пожала плечами и отступила обратно в тени, а на дороге впереди показалась тонкая фигурка, закутанная в белое, бредущая медленно, словно во сне. Затаив дыхание, я вглядывался в неё, щурился жадно, пока она не подошла ближе и я не смог различить любимые черты под вуалью.

От облегчения даже руки ослабли. Древний закон не лгал, сделка состоялась.

– Забирай своего сына, – выкрикнул я в темноту и оттолкнул мальчишку от себя.

И швырнул ему в спину нож – пусть твари знают, что не они одни умеют плести из обычаев и слов липкие тенёта.

Счастливый, я бросился к невесте, и она упала в мои объятия, странно лёгкая и холодная. Я обнял её, сорвал с лица кружевную вуаль, всмотрелся в родные, такие безмятежные и неподвижные черты. Она не дышала.

Холодное и липкое текло по моим рукам, пятнами расползалось по подвенечному наряду. Похолодев, словно мертвец, я уложил её нежно на землю, снял окровавленную фату, уже понимая, что увижу.

В её спине торчал мой нож из холодного железа, лезвие вошло глубоко под лопатку.

У меня верная рука.

– Твоя невеста к тебе вернулась, – проскрипела тварь из-за спины, – сделка свершилась.

Обернувшись в гневе, ярости и отчаянии, я ещё успел заметить её, прижимающую к себе несуразного мальчишку, успел заметить усталость и печаль в её глазах, и ни единой искорки торжества.

– Она была счастлива в наших залах, – донёсся до меня шёпот из теней. – Мы дали ей чудо, а что смог подарить ты?

А может, мне только послышалось.

Странник вышел из леса уже после рассвета, когда солнышко-царь на небо вскарабкалось, да утренний туман разогнать ещё не успело. Над выжженной полосой, что деревенский частокол от гнилого бора отделяла, белёсое марево поднималось, колыхалось вяло, силуэты и очертания размывая.

Стоян прищурился, натянул на лук тетиву, но за стрелу браться не спешил: слишком светло уже для лесной нежити, твари проклятые под прямые солнечные лучи не сунутся. Но лук он всё же не выпускал: кроме нежити богопротивной и прочей дряни в округе хватало, разбойников тех же. И пусть зоркие глаза Стояна лишь одного путника различают, а опыт да сказки дедовские подсказывают: чародейством можно и целое войско скрыть, а тати бесчестные – все через одного чародеи!

– Эй, Карпош, – окликнул Стоян напарника, – твои глаза помоложе да позорче, глянь-ка на гостя этого.

Карпош, юнец рыжий да нахальный, сплюнул травинку, которую грыз лениво, и поднялся неохотно. Уж ему-то щуриться не пришлось, чтоб путника разглядеть.

– Не по погоде одет, весь в тёмное кутается, а голова непокрыта. Что, дядька Стоян, думаешь, колдун?

Стоян огладил пшеничные усы, смятение скрывая.

– Не хотелось бы, да, – ведь нет толку стрелы на чародея переводить – отведёт иль и вовсе в червяков обратит. – Но сам подумай: солнышко вот встало только, а идёт он со стороны леса. Иль ночевал в нём, иль всю ночь шёл.

– Так, может, мужиков кликнуть? Всем миром ещё, боги дадут, отмашемся.

– Или сильнее разозлим. Может, проще будет хлеб-соль ему сунуть да с дороги убраться.

Карпош бросил на напарника презрительный взгляд: слишком молод он был, слишком любил силушкой своей безграничной покрасоваться, а потому не понимал ещё, когда стоит за дубину браться, а когда голову гнуть. Или того хуже – бежать и по тёмным норам прятаться.

Когда путнику до частокола меньше полусотни шагов осталось, Стоян окликнул его зычно:

– Стой, путник! Назовись! Кто ты и откуда путь держишь?

Тот замер, вскинул ладонь к лицу, глаза от света прикрывая, и на его груди листвяной зеленью камень блеснул. Охнул Стоян, подумал, что почудилось ему, но присвистнул рядом Карпош:

– Дядька Стоян, это что ж у него – лекарский знак? Взаправдашний?

«Хотел бы я знать», – подумал дозорный, медленно лук в сторону откладывая. Хорошо, ох, хорошо-то как, что за стрелу не взялся, хоть и хотелось стрельнуть в непонятного странника от греха подальше. А то б ещё господин лекарь осерчал и прочь развернулся, а ведь деревне их, Брезнице, ох как его помощь нужна!

Путник меж тем ещё ближе подошёл, шагов на двадцать, и остановился. Можно было уже разглядеть его лицо под шапкой льняных волос – молодое, худое, веснушчатое, с ясными глазами, такими же зелёными, как и камень на груди. Лёгкое разочарование в груди кольнуло: по всем сказам лекари всегда Стояну казались если не старцами, то мужами умудрёнными и могучими, а тут юнец, едва ли не Карпоша младше. Не ученик ли, часом? И много он тут налекарствует?

– Светлого дня и божьей помощи, добрые люди. – Голос у путника оказался под стать внешности – ясный, звонкий, чистый. Таким бы только песни пастушьи петь. – Я Ивейн, странствующий лекарь. Пустите ли меня?

Странное имя у него было, чуждое, но говорил лекарь чисто и проявлял вежество, прося пустить его в деревню, а не требуя. Да только хотел бы Стоян взглянуть на того, кто лекарю от порога откажет! Нет, перевелись такие дурни ещё с полсотни лет назад, когда первые лекари на тракты вышли, народ выручать. Сейчас любой, едва зелёный камень на груди путника завидит, тут же попытается гостя в дом к себе зазвать.

Вот и Карпош, разом напускное спокойствие скинул, поспешил к вратам, тяжёлый брус откинуть. А у самого глаза от надежды горят едва ли не солнышка ярче. Вздохнул Стоян: неудивительно, ведь возлюбленная юнца, дочь старосты, при смерти лежит. И появление лекаря сейчас – не иначе добрых богов милость. Не зря, видать, Карпош тайком от отца-кузнеца ягнёнка на капище заколол. В наказание, конечно, в подручные к нему, Стояну, угодил, но богов, видать, всё же умаслил.