Чтение онлайн

– Где ж ей ещё быть – у границ лагеря. Свои чары плетёт, для рябинной ночи обереги ставит.

Воевода недовольно мотнул головой.

– Одна беда от колдунов – в бабьи сказки верят больше, чем в свою руку и меч. Ну а ты что мне скажешь, Власлав?

Марек прищурился, пытаясь разглядеть того, к кому дядюшка обращался. Вокруг него словно темнота плотнее становилась, не различить ничего, только силуэт. Но не зря глаза Марека рысьими считались, острейшими среди разведчиков – разглядел он тяжёлые складки плаща с обережной вышивкой и шарф, лицо до самых глаз скрывший. Уж не князь ли доверенного послал, за воеводой следить?

Голос у него оказался хриплый, задыхающийся – как у старика при смерти.

– А что я могу сказать, воевода? Небеса следами исчерчены, да чьи следы – не могу тебе ответить. Может, квилит среди караифов, может, шаманы их так ворожат. Здесь чужая земля и – что хуже – чужое небо. Здесь ни в чём нельзя быть уверенным. Догоните степняков, отдайте их мне – а до того сказать нечего. Но если и вправду квилит средь караифов таится, то неважно, какая ночь над нами развернётся – всё одно добра не жди.

Мареку словно мокрым пером по хребту провели. Сообразил, что за тёмный человек по правую руку от воеводы сидит да лицо прячет. Птицелов, вот он кто. Тот, кто себя богам вручил, чтоб люд от детей Птичьей матери защитить, да на службе своей никаких путей не гнушается. Вот уж даже степняку не пожелаешь со страшной сказкой столкнуться. Страшнее птицелова только сам квилит, если под человечьей личиной себя вспомнил да в силу вошёл. Но таких, слава милостивым богам, давно не было, последнюю в северных лесах больше сотни зим назад княжья охота затравила.

Угли вспыхнули ало и зашипели, исходя горьким белёсым дымом. Тут же сделалось холоднее, вспомнилось сразу: не дубовые доски под ногами – стылая земля, шерстью и кожей прикрытая. Старший Ворон среди холодной тьмы сказал вполголоса:

– Если кто след и отыщет, то лишь Неясыть. Её глаза зорки, а крылья быстры. Пусть выследит жертву, а дальше наши когти да твои мечи дело сделают.

– Что ж, разумно. – Рогвальд неторопливо кивнул и махнул Мареку, подзывая, словно пса. – Отыщи векшицу, сынок, да втолкуй ей мой приказ: пусть отправляется в степь, след искать. А коли хочет в безопасности рябинную ночь встретить – то пусть поторопится. А заартачится, как кобылица необъезженная, – то пусть с Влаславом толкует о долге своём и перьях.

Птицелов тихо хмыкнул, даже не шевельнувшись, а Марек похолодел – не зря, не зря гнева воеводы боялся. Такое птичьему колдуну передать – всё равно что добровольно темя под чудовищный клюв подставить!

– Будет по слову твоему, воевода. – Как ни старался Марек, а голос дрогнул.

Не желая сильнее дядюшку прогневить, он бросился к пологу, в темноте едва с Чёрным Вороном не столкнувшись. Тот посторонился, шевельнул рукой, и снова замерцали алым угли, словно глаза дикого зверя. Недоброй и жестокой показалась Мареку улыбка старшего колдуна, но ему ли, юнцу, о том думать? Он поспешил поскорее мимо векшицы к пологу проскользнуть. Рядом с ним воздух едва не потрескивал от зловещей силы. Если таковы слуги Птичьей матери, то каковы же её дети?

Негоже кмету и разведчику бояться, а всё же он боялся. В глазах потемнело, и сам не заметил, как из тёплого шатра вылетел. Против воли пальцы сами нашли на груди деревянную пластинку с выжженным родовым знаком. Скользнули по шершавой поверхности, сжались на шнурке. Страх, древний, тёмный и хитрый, перед бездонным небом, перед колдовской волей, сжался и отступил.

Снаружи ночь навалилась с холодом и густой чернотой, придавила к земле, словно небо на голову рухнуло, гни покорно спину, не то шею сломаешь. Марек выдохнул белый пар, слепо огляделся. Костры жечь чародеи запретили, и кметы жались друг к другу по малым шатрам. Хоть вороньи чары и увели ветер в сторону, а осенний воздух всё одно пощипывал кожу да драл горло.

Наперво Марек нашёл Уголька, прижался лбом к лошадиной морде и несколько минут слушал его спокойное дыхание. Коли зверь спокоен, то человеку и вовсе бояться зазорно. Потрепав коня по шее, Марек огляделся, ища серый силуэт Неясыти. Где ходит векшица, что творит под покровом тьмы? Хоть и не Птичьей матери дочь, а всё ж её дарами пользуется. Не зря же птицеловы и оступившихся векшиц судят.

С тяжёлым сердцем шёл Марек по тихому лагерю, притаившемуся под тяжёлой ладонью чужого неба. Он знал – ни братья-Вороны, ни сам воевода не жалуют Неясыть – слишком уж своевольна! Поговаривали, векшица стара, что княжий терем, и потому склоняется лишь перед волхвами да самими богами. Даже птицеловов и тех не боится, хоть и надзиратели они над птичьими колдунами. Да только самому Мареку Неясыть по сердцу была – а вернее того – по сердцу ему была её доброта. К простым кметам векшица была милостива, а разведчиков, учеников своих, как птенцов лелеяла, обережными чарами оплетала.

А сейчас тяжело и гадко на душе было, хоть и не мог Марек понять отчего. Не оттого ли, что грубый приказ наставнице своей нёс? Так ведь волю воеводы можно было б и в другие слова обернуть – только меч, хоть в шёлк, хоть в парчу обёрнутый, мечом остаётся.

За краем лагеря выл и ярился ветер, видел жертв своих, да добраться не мог. Постоял Марек у зыбкой границы, за которой воздух едва подрагивал, словно в летний зной над дорогой, и повернул назад.

– Не меня ли ищешь?

Неясыть соткалась из темноты и дымки над землёй, смутный силуэт в мгновение ока облёкся плотью, отбросил тень – чёрную даже в ночи. Она шагнула к Мареку, и тот смутился тут же, потупился. Хоть и был он юн, но уже сейчас все видели – заматереет и будет богатырь, в дядьку своего пойдёт. Колдунья же ему едва до плеча доставала, а кмет всё равно дитём неразумным себя чувствовал. Может, потому, что она покойную матушку напоминала – такая же невысокая, округлая, с мягкими руками и спокойными дымчатыми глазами. Ей бы пироги печь да детей сказками тешить, а не в ледяной степи кочевников преследовать!

– Госпожа Неясыть! – вздохнул Марек и замялся под мудрым взглядом векшицы. – Дядюшка просьбу передаёт…

Она рассмеялась, ласково потрепала Марека по щеке. В безветрии качнулись совиные перья в её прядях. Неясыть была стара и сильна, и перьев у неё было не меньше, чем волос.

– Говори же начистоту, птенец, – приказывает. Иного Рогвальд не умеет. Чего ж он от меня хочет?

На каждом слове запинаясь, пересказал Марек дядюшкины слова, а сам глаз от земли поднять не смел. Неясыть выслушала молча, не гневаясь, не упрекая. Рядом с нею не вихрилась колдовская сила, грозя чужую волю сломить, и от того лишь страшнее делалось.

– Что ж, – наконец медленно произнесла векшица, – я выполню приказ воеводы. Передай ему – вернусь перед рябинной ночью, на закате, а он же пусть молит всех богов о спасении и защите и будет готов по следу дружину вести.

Марек кивал покорно, радуясь, что легко всё обернулось, и Неясыть не разгневалась. Только он собрался обратно к дядюшке бежать, как схватила она его за предплечье, сжала мягкие пальцы – и словно тиски руку сдавили.

– Дядька твой рябинной ночи не боится, потому что глуп. Вижу, ты боишься недостаточно, хоть я тебя и учила. Не в том беда, что воевода груб в приказах, а в том, что своих же людей на убой повести может.

Марек взглянул в лицо Неясыти и тут же отвёл взгляд – глаза на нежном лице светились белёсо, словно отражали нестерпимо яркую луну. Да только ни луны, ни звёзд не было над степью, только чёрное покрывало туч низко висело.

– Не видели вы настоящей рябинной ночи, когда от молний небеса по швам расходятся, чужое к нам пропуская. Привыкли у костров плясать да на воске гадать, нечистью рядиться да рябину лентами украшать. Птичья матерь крепко спит, мало её детей осталось, вот и не мечется в кошмарах, не трясёт в земной тверди темницу. Раньше же в рябинную ночь под небо и вовсе не выходили.