Чтение онлайн

Когда битва бушевала около Трои, Аякс боялся, что те греки, которые остались в лагере у кораблей, могут лишиться отваги, если увидят, как Гектор бьет их товарищей [1038] . Таким образом, представляется, что расстояние было настолько небольшим, что они могли видеть друг друга.Вергилий [1039] , который наиболее правдиво передает традиции, а также Квинт Смирнский [1040] изображают, как троянские женщины смотрят на греческий флот со стен и слышат крики греков, когда те выбегают из лагеря. Это лишь примеры того, каких взглядов эти два поздних автора придерживались на расстояние и относительное расположение города и лагеря. Однако следует предполагать, что люди в лагере и в Илионе видели друг друга лишь смутно, иначе не могло бы быть причины для того, чтобы Полит (он, полагаясь на свою быстроту, засел, как разведчик, на кургане Эсиета, который, как мы можем предполагать, находился вблизи Кум-Кея) высматривал, как греки пойдут в атаку от своих кораблей [1041] .

Легенда о троянском коне – несомненно, не что иное, как священный символ. Евфорион, в рационализирующем духе позднейших греков, предполагал, что этот конь – не что иное, как греческий корабль, именовавшийся («конь») [1042] . И Павсаний говорил, что троянский конь фактически должен был быть осадной машиной, поскольку принять этот рассказ буквально значило бы предположить совершенно детскую наивность защитников города [1043] . Келлер [1044] предполагает, что «здесь, возможно, имеется в виду оракул: вспомним многочисленных сибилл Малой Азии, Сард, Эритры и Самоса [1045] , а также оракул о деревянных стенах Афин, которые символизировали его корабли». Однако троянский конь вкупе с Синоном и Лаокооном был, как говорит Грот [1046] , одним из основных и неизменных событий эпоса: Гомер, Арктин, Лесх, Вергилий и Квинт Смирнский – все настойчиво говорят о нем как о непосредственной причине падения Трои.

Я заговорил здесь о троянском коне только для того, чтобы показать, что те, кто изобрел или поддерживал эту легенду, могли представлять себе, что его перетащили в Пергам, только если Пергам был расположен на очень коротком расстоянии от греческого лагеря: они не могли бы думать, что такую огромную махину, наполненную воинами, можно было тащить 8 миль по долине, а потом еще на милю вверх по крутым скалам Бали-Дага на Пергам. Сторонники теории «Троя—Бунарбаши» говорят, что пассаж в «Одиссее» [1047] , где говорится о том, как троянцы советуются, не следует ли бросить огромную лошадь, которую втащили на акрополь, на скалы у его подножия, – может относиться только к маленькому акрополю на Бали-Даге с его высоким и крутым склоном, а не к Гиссарлыку. Но мы не видим никакого основания для этого, поскольку склон Гиссарлыка на севере, северо-западе и северо-востоке имеет угол 45° и, кроме того, у города были высокие стены. Таким образом, мы должны понимать это так, что коня предложили подтащить к краю стены и сбросить его оттуда на камни вниз; нет ни малейших причин полагать, что Гомер должен был обязательно иметь в виду какие-то очень высокие, почти перпендикулярные, острые скалы.

Во времена Деметрия из Скепсиса маленький акрополь на Бали-Даге за Бунарбаши, возможно, все еще существовал. Стратегически он был расположен весьма выгодно; однако, несмотря на всю свою зависть и ревность к Новому Илиону, Деметрий не осмеливался, в отличие от современных исследователей, заявлять о тождестве этого акрополя с гомеровским Илионом. Он предпочел облечь бедную и совершенно неподходящим образом расположенную деревушку легендарными правами древнего Илиона, поскольку, по крайней мере, она хотя бы по видимости носила это имя. Никто в древности не осмеливался подрывать традицию, содержащуюся в имени, – пример осторожности, который должен быть нам предостережением [1048] .

В. Крист [1049] цитирует Б. Старка из Гейдельберга [1050] , энтузиазм которого к теории «Троя—Бунарбаши» доходит до того, что, не обращая никакого внимания на свидетельства древних, он располагает «селение илионцев» Деметрия вблизи Бунарбаши.

Грот [1051] замечает: «Феофраст, говоря о древних и почтенных деревьях, упоминает (Quercus aesculus) на могиле Ила в Илионе безо всяких сомнений в подлинности его местоположения ( Feofrast.De Plant. IV. 14); его современник, арфист Стратоник, выражает ту же мысль в своей шутке по поводу визита плохого софиста в Илион во время праздника Илиеи ( Афиней.VIII. P. 351). То же самое можно сказать и по поводу автора десятого послания, приписываемого оратору Эсхину (p. 737), в котором описано его посещение достопримечательностей Илиона; то же относится и к Аполлонию Тианскому или к тому автору, который описал его жизнь и его визит в Троаду; очевидно, что он доверял илионцев, которые уверяли, что их город и является настоящей Троей ( Филострат.Жизнь Аполлония Тианского. IV. 11). Говорили, что илионская богиня Афина оказала значительную помощь жителям Кизика, когда их осаждал Митридат, и об этом напоминают надписи, установленные в Илионе ( Плутарх.Лукулл. 10)».

Грот [1052] также считает важным доводом в пользу отождествления Нового Илиона с гомеровской Троей вышеупомянутую периодическую отправку локрийских дев в Илион для того, чтобы они делали там черную работу в храме Афины в качестве искупления греха локрийского героя Аякса, сына Оилея. Он полагает, что этих девушек не могли начать посылать во времена господства персов, как говорит Страбон [1053] ; напротив, он находит в этом доказательство, что Илион существовал всегда и, следовательно, что он никогда не переставал быть обитаемым. Я могу добавить к этому то, что, согласно другому пассажу у Страбона [1054] , илионцы говорили, что ежегодная отправка локрийских дев в Илион началась вскоре после падения Трои, и что город не был ни полностью разрушен осаждавшей его греческой армией, и что он никогда не был (полностью) заброшен. Историю города никто не мог сохранить лучше его обитателей.

Поскольку холм Гиссарлык, в каком бы отношении его ни рассматривать, отвечает указаниям «Илиады» касательно положения древнего Илиона, и тот факт, что город с тем же названием существовал здесь в позднейшие времена, скорее подтверждает, чем ослабляет его права на то, чтобы считаться тем самым городом, который прославил поэт. Единство имени – сильное доказательство в пользу единства места. Следует принять во внимание и то, что интерес, который испытывали древние к гомеровской Трое, был гораздо больше нашего; у них было множество источников информации, которые для нас утеряны; и они гораздо лучше были подготовлены к исследованию вопроса о том месте, ubi Troja fuit, чем мы с вами. Илионцы были эолийскими греками [1055] , которые переселились в Троаду [1056] и, несомненно, смешались с оставшимися троянцами; они с горячим благочестием почитали Афину Илионскую и героев, которые пали в войне, которым, как мы уже видели [1057] , они совершали заупокойные богослужения еще во времена императора Юлиана. Таким образом, все здесь стремилось к тому, чтобы сохранять память о Троянской войне и месте, где она происходила.

На Гиссарлыке стоял не просто древний и почтенный город; этот город был столь богат и могуществен, что на долине Трои вряд ли мог быть еще один столь же важный город; таким образом, его следует считать столицей Троянской земли [1058] .

«Эта легендарная вера (в отождествление Нового Илиона с гомеровским Илионом) жила раньше и продолжала существовать, – как говорит Грот [1059] , – и позднее, несмотря на топографические трудности. Гелланика, Геродота, Миндара, проводников Ксеркса и самого Александра они не смущали: случай с Александром – самый сильный довод, поскольку он получил лучшее образование своего времени под руководством Аристотеля; кроме того, он был страстным почитателем Гомера и постоянно перечитывал «Илиаду»; более того, он был лично знаком с передвижениями армий и жил в то время, когда карты, которые начались с Анаксимандра, ученика Фалеса, были известны, по крайней мере тем, кто хотел получить образование. Так что если, несмотря на все эти свои преимущества, Александр вполне верил в отождествление Илиона с Троей, не принимая во внимание топографические трудности, то, конечно, еще менее вероятно, чтобы пятью веками раньше, в эпоху сравнительной грубости и невежества, когда записи в прозе, как и географические карты, были совершенно неизвестны, на них бы обратил внимание сам Гомер или его слушатели». Далее Грот цитирует аргумент майора Реннелла [1060] : «Говорят, что Александр был страстным поклонником «Илиады» и у него была возможность решить на месте, насколько топография соответствует рассказу Гомера. Если бы ему показали место, где находится Бунарбаши, вместо того, где стояла Троя, он, возможно, усомнился бы в том, насколько можно верить или исторической части поэмы, или своим гидам. Невозможно поверить, чтобы человек со столь верными суждениями, как Александр, мог восхищаться поэмой, которая содержала долгую историю с подробностями военных действий и других дел, которые физически не могли иметь места в действительности. Какое удовольствие мог бы он получать, принимая за исторические события происшествия, которые не могли произойти? Однако он восхищался поэмой и, следовательно, должен был считать, что топография ей не противоречит;и это, безусловно, значит, что ему не показывали Бунарбаши в качестве Трои».

Далее Грот упоминает свидетельство Арриана, «который, хотя и был уроженцем Никомедии, занимал высокий пост в Малой Азии и славится точностью своих топографических сведений, описывает визит Александра в Илион, без малейшей мысли о том, что это место со всеми его реликвиями было всего лишь подделкой. Аристид, Дион Хризостом, Павсаний, Аппиан и Плутарх высказываются в том же духе» [1061] .

Как я уже объяснял на предыдущих страницах [1062] , благодаря двадцати шахтам, вырытым на месте Нового Илиона, которые точно обозначены на плане эллинского Илиона [1063] , я установил, что ни один доисторический город из тех, что следовали один за другим здесь в ходе столетий, не выходил за пределы холма Гиссарлык, который образовывал северо-западный угол города и служил его акрополем. Этот акрополь, как и акрополь старой Трои, именовался Пергамом [1064] . Здесь находились храмы богов [1065] , среди которых особенно славилось святилище Афины, богини – покровительницы города. Илионцы, которые твердо верили в древнюю традицию, что их город находится на том самом месте, что и древняя Троя, с гордостью показывали на своем Пергаме дом Приама, а также алтарь Зевса – хранителя домашнего очага, где был убит несчастный старец [1066] , и такой же камень, как тот, на котором Паламед учил греков играть в кости [1067] . Они не имели совершенно никакого представления об археологии, поскольку принимали за несомненный факт, что троянцы ходили по той же самой поверхности земли, что и они сами, и что постройки, которые они показывали, было все, что осталось от старого города. Им и в голову не приходило, что руины могут существовать где-либо еще, кроме поверхности земли. Поскольку у них не было подвалов, то им не приходилось и делать раскопок; но тем не менее один раз они определенно произвели раскопки, поскольку на акрополе существует колодец [1068] , выложенный камнями и мелом, который, очевидно, был вырыт позднейшими илионцами. Этот колодец был с большим трудом прорыт через множество доисторических стен домов. По странной случайности он, на глубине около 30 футов под поверхностью, прошел через толстые стены дома, который был крупнейшим домом сожженного города и который, как я твердо уверен, был домом вождя или царя, поскольку, как уже говорилось на предыдущих страницах, в нем или рядом с ним я нашел девять малых и больших кладов. Однако они с величайшим трудом пробились через эти стены домов, даже не заметив их, поскольку если бы они их заметили, то они могли бы решить заняться археологией; может быть, они могли бы раскопать и весь дворец и могли бы провозгласить его настоящим домом Приама – вместо того, что они показывали в 28 или 30 футах над ним, на поверхности холма. Раскапывая с тем же безразличием, пробившись через многие еще более древние стены домов, наконец, на глубине 53 футов, они достигли скалы, в которую врыли шахту достаточно глубокую, чтобы она достала до воды. Илионцы копали этот колодец сверху, в то время как в описании результатов моих раскопок я начну снизу.

Скала состоит из мягкого известняка.

Первые обитатели этого священного участка не стали затруднять себя и срывать черную землю, которая покрывала эту скалу на глубину 8 дюймов; они выложили фундаменты своих домов, три стены которых, состоящие из небольших необработанных камней, скрепленных глиной, можно видеть в моей большой траншее, которая проходит с севера на юг через весь холм [1069] . На некоторых из этих стен все еще сохранилась хорошо разглаженная глиняная обмазка, которой они когда-то были покрыты.