В тридцатых годах XIX столетия по многочисленным просьбам горожан дом был снесен, а череп захоронен на кладбище. Рассказывают, что долгое время он не давал покоя обитателям Калье де ла Муэрта, издавая по ночам странные и страшные звуки, в которых можно было услышать стоны, плач и проклятья.
Ныне на месте Дома Прекрасной Дамы построен совсем другой дом. Но над дверью нового дома в память об этой старой истории красуется табличка с керамическим изображением черепа и надписью «Сусанна».
БАЛЛАДА ОБ ИСААКЕ ДЕ ПОРТУ
Среди гор и лесов, будто жизни чертуПодводя — и чураясь людей,Жил в Гаскони вдовец Авраам де ПортуИ растил четверых сыновей.Собирался в Париж старший сын де Порту,Исаак, восемнадцати лет.Среди старых нарядов одежду не туОн нашел — и померк белый свет.Побледнел Исаак, так что краска с лицаСловно в смертный отхлынула миг:На одежде начертано имя отцаИ пониже — «еврей-еретик»…Он уехал в Париж, осененный крестом,И лицо было мокрым от слез.И семейный позор мушкетерским плащомОн прикрыл и назвался — Портос.Но пришла из Гаскони печальная весть —И в плаще с королевским крестомМушкетер скачет день, скачет три, скачет шесть,Поспешая в родительский дом.И в плаще голубом, с королевским крестомПред отцом умиравшим предстал.Но с насмешкою странной во взгляде пустомАвраам перед смертью сказал:«Мушкетер, на меня не смотри свысока,Ведь порою позор — не позор.Просто смерть на войне иль дуэли — легка,А попробуй взойди на костер!Ты с помоста глядишь — растеряться не грех,Над тобою хохочут враги.И не видно родных, нет сочувствия в тех,Кто кричит — то ль «распни», то ль «сожги»…Я сломался тогда — на колени упал,Словно пулей сраженный в бою.Я слова покаяния громко сказалЗа себя и невесту свою…Лишь в Гаскони покой обрели беглецы,От костров и темниц вдалеке.На плечах и запястьях остались рубцы,И позорный наряд — в сундуке».…Не успеет ответить отцу мушкетер:Что страшнее — костер или бой?И ни разу не вспомнит былой разговор —До минуты своей роковой.Вспомнит он — и поймет, погружаясь во мрак,Уходя в леденящий огонь,Что уже не Портос, а еврей ИсаакНикогда не вернется в Гасконь.
На «санбенито» — одежде для еретиков, осужденных инквизицией, — обычно писали имя осужденного, его грехи и рисовали либо языки пламени, направленные вверх (если приговаривали к сожжению), вниз (из милосердия приговоренного предварительно удавливали) и без пламени — если еретик приговаривался к покаянию. После покаяния позорная одежда с именем раскаявшегося грешника торжественно вывешивалась в церкви.
Первый известный историкам де Порту — Авраам де Порту, судя по фамилии, выходец из Португалии, живший в провинции Гасконь (королевство Наварра). Португальские и испанские мараны (крещеные евреи), как правило, стремились бежать в протестантские страны (Наварру, Голландию, Англию), поскольку там не существовало инквизиции. Согласно мнению современных историков, прототипом Портоса для Александра Дюма стал Исаак де Порту, сын (или внук) Авраама.
ЧУДОТВОРЕЦ
Вражеский лагерь огнями залит,Что именинный торт.Старый вояка по имени ШмитМрачен и зол, как черт:Шведы из пушек по стенам палятИ готовят таран.А у него — двенадцать солдат,Горсточка горожан.В городе жил один иудей,Старый, нищий, больной.Слухи ходили, что он — чародей,Знается с сатаной.Шмит прошептал: «Не нужен мне рай,Нечего мне терять!Знаешься с чертом, старик, — спасай!Душу готов продать!»«Что же, — ответил солдату еврей, —Может, не нужен черт.Ну-ка, приятель, шагай веселей,Жди меня у ворот!Я заколдую пули — а тамТы положись на них…»Каждую пулю поднес к губам,Молвил над каждой стих.Выстрелил первым красильщик СимонИ закричал: «Попал!..»Выстрелом первым был пораженВражеский генерал.Шведский трубач, заката алей,Выдал хриплую трель.Пули летели тучей шмелей,Каждая — точно в цель.Был горожанами приступ отбит.Шведам — кровавый бал.И после боя растерянный ШмитТак еврею сказал:«Если б не чудо твое, ей-ей,Нам бы уже не жить.Ты научил бы меня, еврей,Эдак вот ворожить!»Молвил старик:«Люблю рисковать…Вот тебе мой ответ:Я не умею, солдат, колдовать,И колдовства тут нет.Если душою, по воле небес,Тянешься к чудесам,Чудо большое из малых чудесТы сотворишь и сам».
В зале городской ратуши в немецком городе Кисингене долгое время хранилась статуя еврея, которому, как утверждают, город был обязан тем, что отбился от шведов, осаждавших Кисинген в Тридцатилетнюю войну. Предание гласит, что во время осады этот еврей чудесным образом отливал пули, всегда попадавшие в цель.
КУКОЛЬНАЯ КОМЕДИЯ
Воскресным утром был сожженКакой-то иудей.Под пыткою сознался онВ греховности своей.На казнь глядели сотни глазСеньоров и сеньор.И слышал он в свой смертный часТолпы нестройный ор.То ль крик, то ль карканье ворон —И корчился злодей.Вокруг лишь кукол видел он,Похожих на людей.А тем же вечером, когдаИ в ложи, и в партерПришли все те же господа,Любители премьер,Веселый смех не умолкалИ был не показным,И зал охотно подпевалКуплетам озорным.На сцене — кукольная боль,А в зале все сильнейРукоплесканья кукол, стольПохожих на людей.Кричали в зале: «Автор! Бис!Сюда! Качать его!..»Но автора не дождались,Не ведая того,Что у него — иной уделИ что встречались с ним.Что утром это он смотрелНа них сквозь едкий дым.Сквозь обступавший душу мрак,В час гибели своейОн видел только кукол, такПохожих на людей…
Антониу Жозе да Сильва, по прозвищу Жудеу («Еврей»), — португальский драматург, маран, автор многочисленных комических опер для театра марионеток (публика называла их «оперы Еврея»), по доносу своей служанки был арестован инквизицией и обвинен в тайном исповедании иудаизма. Поскольку это был уже второй арест, то да Сильва, несмотря на ходатайство короля Жуана, был приговорен к сожжению на костре. Казнь состоялась в Лиссабоне 19 октября 1739 года. В этот день в лиссабонском театре Байр-ро-Альто шла одна из комедий да Сильвы, и ей рукоплескали те же зрители, которые утром с жадным интересом наблюдали за казнью.
ШАХМАТНАЯ БАЛЛАДА
Небо над Римом похоже на сон —Странные тучи, смутные тени.Жил здесь когда-то рабби ШимонБен-Элиэзер — шахматный гений.Ах, невеселая эта пора!..Рабби Шимону вручили посланье:Первосвященник, наместник Петра,Римских евреев обрек на изгнанье.«Срок нам дается лишь до утра,Вот и солдаты ждут у порога,А от изгнания и до костраОчень короткой бывает дорога.Я отправляюсь просить во дворец,Милости, право, не ожидаяНо говорил мне покойный отец,Пешку за пешкою передвигая:Жизнь человека подобна игре —Белое поле, черное поле.В рубище или же в серебреПешка чужой подчиняется воле.Станет ладьею или ферзем,Только не стоит этим гордиться —Пешка не сможет стать королем Даже в конце, на последней границе».И ожидали раввина с утраСлуги, епископы, два кардинала.Первосвященник, наместник Петра,Молча стоял средь огромного зала.Не посмотрел на просителя он,Был погружен в размышленья иные.Только заметил рабби ШимонШахматный столик и кресла резные.Первосвященник, наместник Петра,В белой сутане, тяжелой тиареВсех приближенных услал со двораИ произнес: «Я сегодня в ударе!Вот и остались мы с глазу на глаз.Как шахматист ты умен и опасен.Хочешь, сыграем на этот указ?»Рабби ответил: «Сыграем. Согласен».Жизнь человека подобна игре —Белое поле, черное поле.В рубище или же в серебреПешка иной подчиняется воле.Станет ладьею, станет ферзем,Право, не стоит этим гордиться —Пешка не сможет стать королемДаже в конце, на последней границе.Тени тянулись от стройных окон,А на доске развивалось сраженье.И озадачен был рабби Шимон,И растерялся он на мгновенье:«Строил игру мой покойный отецИменно так…» — он сказал изумленно.Первосвященник поправил венецИ на раввина взглянул отрешенно.Был словно жаром охвачен раввин,Двигая пешку слабым движеньем:Ход оставался всего лишь один —И завершался его пораженьем.И ощутил он дыханье костраИли изгнанья дорогу крутую…Первосвященник, наместник Петра,Вдруг передвинул фигуру другую.И увенчалась победой игра,И, выполняя свое обещанье,Первосвященник, наместник Петра,Перечеркнул указ об изгнанье,Остановился перед окномИ, усмехнувшись, молвил чуть слышно:«Пешка не сможет стать королем.Я понадеялся — тоже не вышло…»А через месяц — или же год —К рабби Шимону в дверь постучали:«Друг мой, я сделал ошибочный ходМы ведь с тобою не доиграли!»Первосвященник, наместник Петра —В скромном наряде простого монаха.В комнату следом вошло со двораЛишь ожидание с привкусом страха.Доску властитель легко разложил,Неторопливо фигуры расставил.Партия та же — и гость победил,И капюшон аккуратно поправил,И улыбнулся, и прошептал:«Думаю, ты обо всем догадался.Я поначалу тебя не узнал —Только когда ты в игре растерялся.«Пешка не сможет стать королем!» —Этим отцовским словам не поверив,Я не жалею сейчас ни о чем,Собственной мерой дорогу измерив.Бегство из дома, проклятье отца,Ложь и интриги старого клира…Но, по ступеням дойдя до конца,Стал я властителем Рима и мира.Брат мой, ты разве не помнишь меня?Шахматы, игры, детские споры?Все забывается… День ото дняПамять сплетает иные узоры.Так почему ж я помиловал вас?Видимо, встреча была не случайной.Эта игра и злосчастный указВдруг приподняли завесу над тайной:Прав был отец — все сведется к игре:Белое поле, черное поле.В рубище или же в серебре,Пешка иной подчиняется воле.Даже пройдя по доске напролом,В клетке последней, перед порогом,Пешка не сможет стать королем —Так человеку не сделаться Богом…»
В некоторых версиях этого предания утверждается, что имеется в виду раввин из Майнца Шимон бен-Калонимус по прозвищу Шимон а-Гадоль («Шимон Великий»), узнавший во время игры в шахматы в своем сопернике — Римском Папе — то ли сына, то ли брата. Это случилось в XII веке.
ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР
Изгибается плавно зеленое море,В горизонт упираясь холодным стеклом.И не видно конца в затянувшемся споре,Входят прежние тени в заброшенный дом.Кружит в медленном вальсе Прекрасная Дама,И глядит отрешенно надменный корсар.Их шаги шелестят средь бумажного хлама,И слова их похожи на черный пожар.И еще один призрак лишает покоя —Этот страшный монах с потемневшим лицом.Он коснулся виска ледяною рукою,Он смотрел, будто все еще грезил костром.И в запавших глазах — не глазах, а глазницах —Так сверкали частицы иного огня!Он похож был на черную хищную птицу,Он промолвил: «Ты тоже не понял меня…Я карал за предательство и лицедейство! —И внезапная боль исказила уста. —Не за то, что вернулись они в иудейство,А за то, что признали победу креста!Вероломство и пытки, жестокость без меры —Я согласен, но все же в конце-то концовЭто было защитой поруганной веры,Малодушно отброшенной веры отцов…»Было так неуютно от темного взглядаИ от горького яда безумных речей…И спросил я его: «Кто же ты, Торквемада?»И ответил мне призрак: «Последний еврей…»Он сказал — и ушел… Разговоры о Боге,О любви и судьбе показались пусты…Кто за нами придет? Кто стоит на пороге?Разрушаются стены, ветшают мосты…
Слухи о еврейском происхождении фра Томмазо де Торк-вемады появились еще при его жизни и не закончились со смертью. По сей день не утихают споры о том, что было истинным мотивом поступков этого человека.
ГОТИКА ЕВРЕЙСКОГО МЕСТЕЧКА
СОЛДАТСКИЙ ВАЛЬС
В тридцать девятом был отдан приказ —И начался поход.Солнце взорвалось, будто фугас,Красным стал небосвод.Огненный дождь и свинцовый град,Воздух от гари сох.Вместе с другими шагал солдатПо имени Эрвин Блох.Был он однажды обласкан судьбой,В сорок втором году:Месячный отпуск, в Берлин, домой —Поезд вновь на ходу…Месяц прошел, и снова вагон,И остановка в пути.Он на варшавский вышел перронПару шагов пройти.Но сигарета погасла в руке,Потяжелел закат:Там эшелон стоял в тупике,За оцепленьем солдат.Он оглянулся, а позади,Словно немой парад,С желтыми звездами на грудиПлыли за рядом ряд.Глядя в тетрадку, молитву читал,В талесе и тфилин,За остальными не поспевалСтарый седой раввин.День почернел — несорванный плод,Съежился и усох.Молча смотрел на еврейский исходРастерянный Эрвин Блох.В поезд вернуться уж не было сил,Слова не мог сказать.С ним поравнявшись, раввин уронилВыцветшую тетрадь.Он подобрал, и промолвил старик,Дав ему пролистать:«Переписал мне псалмы ученик.Как бы не потерять…»И для чего-то добавил раввин(Был неподвижен взгляд):«Он из Варшавы уехал в БерлинЛет двадцать пять назад.Слышал, в Берлине стал он отцом,Но взял его рано Бог…Был на тебя похож он лицом,А звался он Хаим Блох…»Поезд еврейский ушел в горизонтИ обратился в дым.Блох на Восточный отправился фронт,К прежним друзьям своим.Слушал, что пули протяжно поют,Тренькают меж берез,И вспоминал берлинский приют,В котором когда-то рос.Чаще молчал он и больше курилИ потемнел лицом.И, наконец, расчет получилПорохом и свинцом.Где средь забытых Богом местЖелтели трава и мох —В этой глуши появился крестС табличкою Эрвин Блох.Но перед смертью, в тяжелом бредуВидел он тот вокзал.«Стойте! — воскликнул. — Я с вами иду! —И за раввином встал. —В ад, вместе с вами, дорогу избрал,Не поверну назад!..»Но ребе спросил: «А с чего ты взял,Что это — дорога в ад?»
Эрвин Блох погиб поздней весной 1944 года. По словам его сослуживцев, он погиб не в бою. Эрвин Блох был тайно арестован гестаповцами и погиб в одной из германских тюрем. Это произошло после покушения на Гитлера, когда вермахт избавлялся от остатков военнослужащих еврейского происхождения, еще состоявших тогда на военной службе. К началу Второй мировой войны их число приближалось к 25 тысячам солдат и офицеров. К концу 1944 года — единицы, да и те прикрывались фальшивыми документами.
БАЛЛАДА О ТАЛИСМАНЕ
В Подолии птицы тем летом не пели,Тревожно ветвями вели тополя.Гуляли козаки Зиновия Хмеля,На Правобережье горела земля.Еврейская кровь их пьянила что брага,Познали местечки разбойный кураж.Была средь козаков лихая ватага,А в ней атаманом — Остап Барабаш.Он ведать не ведал про милость и жалость,Палил ему душу несолнечный зной…Однажды в добычу Остапу досталасьЕврейская дева красы неземной.Сказал он: «Я силой тебя не порушу.Дай руку, дивчина, и едем со мной.Крещением ты сбережешь свою душуИ станешь козаку законной женой».«Спасибо, козаче, — она отвечала, —За доброе слово и ласку твою.Чудесною силою я обладала,Теперь же я силу тебе отдаю:Вот ладанка есть из Иерусалима,Ее подарила покойная мать.Наденешь — и пули горячие мимо!Ни сабле, не пике тебя не достать!Я знаю, козак, ты меня не обидишь,Изведай же чудо, пусть пуля летит!Стреляй-ка, не бойся, и сам ты увидишь,Что ладанка эта меня защитит!»Он выстрелил метко… Дивчина упала.Ей взгляд затуманил полуночный мрак.Она улыбнулась, она прошептала:«Теперь я свободна… Спасибо, козак».И ладанку в память о ней он повесилНа крестик нательный, под синий кафтан,Коня оседлал, по недоброму весел,Далече увел другарей атаман.Козаков повел за богатством и славой,В приморские степи, на горький Сиваш.Схлестнулась ватага с татарскою лавой…Остался один — атаман Барабаш.Из Крыма Остап сам не свой воротился.Ни саблей, ни пулею не был сражен.На угол с иконами перекрестилсяИ в полночь на берег отправился он.А там над рекою, у старого тынаСиянье соткалось в ночной темноте.Привиделось, будто стояла дивчинаТо ль в саване белом, то ль в белой фате…