Гроссмейстерский балл
Шрифт:
Филипп поставил кофейник прямо на стол.
— Возьми того же Пикассо. Сколько у нас о нем городили! И сторонники его, и противники. Это тоже от притворства. Неприлично, видите ли, не иметь своего суждения. Некультурно. А пороть чушь культурно?!
— Убедил, убедил. Давай пить кофе.
Филипп придвинул кресло вместе с Ниной к столу.
— Мы, кажется, перешли на «ты»?
— Да. И не рассчитали еще ни одного узла, — проговорила Нина, отстраняя ладонью волосы, упавшие на лоб.
Она наклонилась к чашке. Глубокий вырез платья чуть отошел от груди и приоткрыл, нетронутую загаром кожу. «Напрасно я не поехал на пляж. Показать бы ей, как надо плавать. Чистым кролем. Отработанным дыханием. Сдались мне эти расчеты!»
Нина отодвинула чашку, взяла карандаш и принялась зачищать грифель. Филипп молча отобрал у Нины карандаш и бритвочку. У нее теплые, сухие пальцы. Нина удивленно посмотрела на Филиппа…
Грифель становился тонким, как острие иглы. Филипп надавил карандашом, кончик обломился и отскочил. Нина заморгала ресницами.
— Где у вас зеркало?!
Филипп растерялся. Как неловко! И зеркало, единственное в комнате, — на дверце шкафа…
Нина продолжала моргать. Глаз слезился.
— Дайте я посмотрю.
У Филиппа был виноватый голос. Он чуть раздвинул подрагивающие веки и сильно дунул.
— Кажется, удачно. — Нина слегка дотронулась до ресниц.
— Надо еще раз посмотреть, — произнес Филипп и взял ее за плечи. Соринки не было видно.
— Что вы там высматриваете?
Какие у нее мягкие, теплые плечи! Филипп делал вид, что рассматривает глаз. Со стороны это было глупо. Но кто их видел со стороны? И неужели это так уж и глупо?! Филипп ничего не мог с собой поделать. Руки не подчинялись ему. Филипп наклонился и прижался лицом к загорелой шее. Не губами, а щекой и подбородком. Неуклюже и неумело.
Нина отшвырнула его руки и отпрянула.
— Болваны… Какие вы все болваны!
Филипп улыбнулся. Растерянно и жалко. На столе лежали Левкины конспекты. На толстом справочнике стояла коричневая чашка с остатком кофе.
В коридоре зазвонил телефон. Филипп вышел, взял трубку и узнал голос Левки. Помолчав, ответил на его настойчивое и немного пьяное «алло».
— Ты прости, старик, — говорил Левка в трубку, — Ты был прав. Мои тетрадки выброси к чертям… Ты куда пропал?
Филипп не ответил.
— Кемаришь, что ли? Стоя, как слон. — Левка был настроен миролюбиво. — Кстати, что ты сделал с моей дамой? Она тебе помогла?
— Она ушла.
— В такой дождь?! — Левка удивился. — Непреклонная особа. Скала! А как…
Филипп повесил трубку и прошел на кухню. За окном в темноте шумел дождь. И сильный. Филипп постоял, привел себя в порядок и вернулся в комнату.
Нина сидела за раскрытыми чертежами и справочником.
— Звонил Левка. Сообщил, что идет дождь. Как вы будете возвращаться?!
— Дождь скоро кончится. Садись и начинай работать. Я скалываю с чертежей размеры, а ты подставляй в формулу и выписывай результаты. Итак, между изотопом и козырьком тридцать четыре миллиметра…
Филипп взял логарифмическую линейку и передвинул движок.
— Изотоп — поток: сорок два.
Бумага заполнялась цифрами.
Иногда они касались друг друга плечами. Филипп в такие минуты сидел неподвижно. Это его волновало. Нина ничего не замечала; если ее тяготила поза, она просто поднимала голову.
…Из комнаты Ковальских послышались приглушенные удары.
— Два часа? — удивилась Нина. Отбросила измеритель и подошла к окну. — Погаси свет.
Филипп повернул выключатель.
— Какой дождь… В дождь мне всегда грустно. Особенно ночью. Я вспоминаю, что мне скоро тридцать и у меня маленькая дочь…
Филипп молчал. Потом зажег свет.
— К черту! — сказала Нина. — Завтра досчитаем… Что у тебя в той комнате?
— Кровать.
— Чудесно. Постели мне здесь, на тахте, или там. Мне все равно. Я совсем ошалела от этих цифр.
Филипп постелил Нине на кровати. Сам лег на тахте. Дождь не унимался…
Дверь в другую комнату высвечивалась уличным фонарем. Лимонные пятна, раскачиваясь, гладили потолок и стену. Лампа на переброшенных через улицу проводах старалась увернуться от ветра. По комнате скользили рыхлые блики. Филиппу эти блики казались тугим прожекторным лучом. «Хоть бы уснуть… Пять, шесть, семь… Иногда это помогает… Тридцать три, тридцать четыре…» Нет, уснуть невозможно. Может быть, чем-нибудь завесить окно? Старое одеяло в той комнате, где Нина.
Филипп встал и подошел к двери.
— Разрешите… Мне одеяло. Завесить окно.
Нина не отвечала. Спит? Филипп приоткрыл дверь. В комнату метнулся фонарный отблеск. Филипп увидел глаза. Нинины глаза.
— Я хотел. Я хочу взять одеяло.
— Закрой дверь.
Филипп не узнал ее голоса. Или ему почудилось. Ноги были непослушными и мягкими. Словно без костей…
Филипп переступил порог и прикрыл дверь. Шагнул к кровати и сел. С краю. Скрипнули пружины…
Почему она молчит?! Сейчас она его прогонит. Или уйдет сама. Или скажет…
Нина молчала. Филипп протянул руку и дотронулся до ее лица, неловко провел ладонью по сухому шершавому лбу…
ГЛАВА ПЯТАЯ
Стас ждал на площадке. Он скосил глаза и наблюдал. Папиросный дым проскакивал между сложенными в трубочку губами и закручивался в голубые крендельки. Достойное занятие… Рядом стояли несколько курильщиков. Возможно, те самые, которых Филипп видел, проходя с Ниной в первый день знакомства. На тех же местах, в тех же позах. Они курили серьезно, не обращая внимания на пижонство Стаса.
— Его нет. Будет после обеда, — проговорил Филипп.
Стас бросил папиросу в урну и повернулся к Филиппу.
— Приходил шеф. Спрашивал тебя.
— Ну?
— Не мог же я сказать, что ты пошел к директору с расчетами и докладной, минуя шефа. Неэтично. И врать я тоже не могу. Это…
— Что же ты сказал?! — перебил Филипп.
— Да сказал: я, мол, жду эту штафирку. Но вряд ли он скоро выберется. У него расстройство… Шеф предложил тебе зайти. Вероятно, лично хочет выразить соболезнование. Кстати, если он тебя спросит, почему ты вчера не был на работе, скажешь — не знал.