Чтение онлайн

И как тебя только угораздило в это вляпаться, пробормотал он, глядя на собственное отражение в зеркале. Лицо у него было бледным, осунувшимся, с морщинами на лбу, тремя глубокими морщинами, средняя подлиннее, а две другие покороче, словно черточки, напечатанные машинисткой в конце какого-нибудь доклада.

Ты устал, сказал он себе, смертельно устал.

Он вошел в свой номер, включил свет, и первое, что бросилось ему в глаза, был маленький фарфоровый горец, бивший в барабан.

Генерал лег и попытался заснуть.

На улице гремел салют. Разноцветные отсветы проникали в комнату сквозь жалюзи, разрезанные на узкие полоски, и кружились по потолку и стенам. И снова ему вспомнилась большая комната в военном штабе, двадцать с лишним лет назад, когда он вместе с другими сидел за длинным столом военномедицинской комиссии. Время от времени члены комиссии передавали из рук в руки рентгеновские снимки призывников. Они рассматривали их на просвет, и темные кости крутились вот так же над их головами, а потом кто-то устало и равнодушно произносил всего одно слово: «годен». Они обычно говорили «годен» даже в том случае, если между ребер виднелось небольшое пятнышко. Только когда пятна были слишком большими и не заметить их было невозможно, они бормотали «не годен». И это продолжалось с утра до ночи, и весь день призывники с бритыми головами отправлялись прямо отсюда в казармы, а оттуда на войну, которая только что началась.

Полоски света раздражали его. Он закрыл глаза, чтобы их не видеть, но с закрытыми глазами ему еще отчетливее представлялась огромная пустая комната призывной комиссии и растерянные новобранцы, стоявшие перед столом, длинные, совершенно голые, похожие на белые свечи.

Генерал встал. Пора было ужинать. Он вышел и спросил, где священник. Ему сказали, что тот куда-то ушел. Тогда он вернулся в номер, поднял телефонную трубку и попросил соединить его с генерал-лейтенантом.

Оба медленно, в молчании спустились по мраморным ступеням. Внизу, в холле, было так же оживленно, как и утром.

В ресторане они с трудом нашли свободный столик. Из окна был виден бульвар, гуляющие люди и отсветы салюта, падавшие на головы прохожих и на деревья парка, словно густой разноцветный снег.

Генерал заказал ракию. Генерал-лейтенант — коньяк.

Деревянные ступеньки, которые вели в таверну, непрерывно скрипели.

Они чокнулись и выпили. Потом долго молчали. Генерал снова наполнил рюмки. Для него это было проще, чем начать разговор.

Снаружи гремел салют.

— Празднуют победу, — произнес генерал.

— Да.

Они смотрели в окно — небо вспыхивало, словно сверху спускалась гигантская раскаленная каска, которая начинала переливаться, разлетаясь искрами во все стороны, и вдруг бледнела, остывала и растворялась в ночном мраке.

— Ну и работенку на нас взвалили, — сказал генерал.

Они вновь принялись рассуждать, что было тяжелее: сама война или выпавшее на их долю бремя — брести по ее смертоносному следу.

Генерал взглянул на пустой рукав, засунутый в карман мундира.

Можешь и не говорить, что ты был на войне, подумал он.

— Это и есть сама война, — рассуждал генерал-лейтенант. — Эти кости — ее квинтэссенция, ее суть, очищенная от всего случайного, словно осадок, выпадающий на дно сосуда в результате химической реакции.

Генерал печально улыбнулся. Прямо поэзия, подумал он и наполнил рюмки.

— Вы слышали о том, что у ныряльщиков за жемчугом разрываются легкие, если они опускаются слишком глубоко? Вот так и у нас от этой работы разорвались души.

— Это верно, у нас разорвались души.

— Мы устали, — сказал генерал.

Его собеседник глубоко вздохнул.

— Мы смяты всего лишь тенью войны. А если бы это была сама война?

— Сама война? Может быть, нам было бы легче.

Они поговорили о войне и порожденных ею призраках, так и не придя к окончательному выводу, что они предпочли бы, будь у них выбор.

Снизу доносилась музыка, а кофеварка время от времени нежно свистела, выпуская пар.

— Вы помните, той ночью, когда мы познакомились, я рассказывал вам о стадионе? — спросил генерал-лейтенант.

— О том стадионе, где вам не разрешали копать, пока не закончится футбольный чемпионат?

— Да, именно о нем.

— Припоминаю, — сказал генерал. — Что-то припоминаю. Как вы начали раскапывать по краям, а весь день шел дождь.

— Верно, — сказал генерал-лейтенант. — Все так и было. Ямы чернели вокруг футбольного поля, и на трибуны лились потоки воды. Потом мы стали раскапывать само поле, там, где стоит вратарь, где играют защитники, где носятся нападающие, одним словом, повсюду, и поле стало похоже на решето. Но я не о том говорил.

— А о чем же тогда?

— Я рассказывал вам о девушке, которая приходила каждый вечер и ждала, пока у ее жениха не закончится тренировка?

— О чем-то таком шла речь, — произнес генерал, — но я не помню толком.

— Она приходила каждый день и, когда шел дождь, накидывала капюшон плаща и сидела там в углу, у самых трибун, не сводя глаз со своего жениха, носившегося по полю.

— Теперь припоминаю, — сказал генерал. — Вы еще говорили, что на ней был голубой плащ.

— Да, да, — оживился генерал-лейтенант. — У нее был красивый голубой плащ, а глаза еще более яркого голубого цвета, хотя и немного холодноватые, но мне казалось, что никогда еще я не видел более красивых глаз. Так вот, она приходила туда каждый день, а мы все копали, и поле было окружено ямами со всех сторон.

— Так что же было потом? — равнодушно спросил генерал.

— Ничего, — сказал генерал-лейтенант, — ничего особенного. Ближе к вечеру парни заканчивали тренировку, и тогда один из них клал руку ей на плечи и они, обнявшись, уходили. И тогда, поверьте, меня охватывала страшная тоска, мир казался мне таким же пустым и бессмысленным, как и тот проклятый мрачный стадион. И это в моем-то возрасте, поверите ли?

Просто отвратительно, подумал генерал.

— Так порой случается в жизни, — продолжал генерал-лейтенант. — Именно там, где меньше всего ожидаешь, вдруг появляется какая-то безрассудная, сумасшедшая мечта, словно цветок вырастает на краю обрыва. Ну какое дело было мне, генералу чужой армии, пожилому человеку, к тому же инвалиду, какое дело было мне, прибывшему сюда, чтобы собирать кости погибших солдат, своих соотечественников, до этой молодой девушки-иностранки?

— Конечно, никакого, — согласился генерал. — Но думать-то вы могли о чем угодно. Часто бывает, что человек мечтает о чем-то недостижимом, особенно если речь идет о женщинах. Позапрошлым летом на курорте…

— Иногда мне казалось, что я мечтал о ней, — перебил его генерал-лейтенант, — а иногда мне и самому было непонятно, отчего мне тоскливо. Меня даже и не сама девушка волновала, а нечто другое, не определяемое словами. Вы меня понимаете?

— В общих чертах понимаю, — сказал генерал. — Как мне кажется, вас взволновала не столько даже молодость, сколько жизнь как таковая, которую она олицетворяет. Мы уже так долго бродим, словно гиены, вынюхивая, куда спряталась смерть, чтобы любыми способами выманить ее наружу. И совершенно забываем о прекрасном. Вот на курорте позапрошлым летом, как я уже вам говорил, со мной произошло нечто такое…