Чтение онлайн

— И заодно выяснить, как эта информация связана с запрещенной частотой, — добавила Серафина. — Чистильщик, который ее использовал, знал о ней. Инквизиция не просто скрывает существование этой ноты — они ей владеют.

— Вот именно, — я остановился на углу и посмотрел в сторону храма Святого Резонанса, чей шпиль возвышался над крышами, подсвеченный голубоватым сиянием эфирных фонарей. — И это значит, что мы имеем дело не просто с убийцей-одиночкой. Мы имеем дело с системой, которая готова убивать, чтобы сохранить свои секреты. А системы, как ты знаешь, просто так не сдаются.

— К счастью, — Серафина тронула меня за локоть, — у нас есть преимущество.

— Какое?

— Мы с тобой, — она улыбнулась, и в ее зеленых глазах отразились огни набережной. — Два Искаженных, которые не боятся нарушать правила. Система может быть сколь угодно могущественной, но она не может предусмотреть все.

Я ничего не ответил, но про себя отметил, что в словах Серафины была доля истины. Система действительно не могла предусмотреть всего, особенно того, что двое Искаженных с разными методами, но общей целью осмелятся бросить ей вызов. И, возможно, именно это делало нас опасными. Опасными настолько, что Инквизиция уже начала охоту.

Впрочем, это была проблема завтрашнего дня. Сегодня у меня в кармане лежали письма Августа Холланда, а в голове звучала запрещенная нота — та самая, что убила троих Гармонизаторов и едва не убила меня. Я должен был понять, откуда она взялась и почему ее так боятся, и ответы на эти вопросы лежали где-то в глубине Разлома, в легендарном мертвом городе, который, если верить письмам, вовсе не был мертвым.

Ночь еще не закончилась, а значит, и моя работа тоже.

Утро после ночной драки в особняке брата Петроса началось для меня с чашки особенно крепкого чая и особенно настойчивой головной боли, которая пульсировала где-то за левым глазом и явно не собиралась уходить после первого же глотка. Вчерашнее расширение Сферы Тишины обошлось мне дороже, чем я рассчитывал. Эфирное истощение, вещь коварная, оно накатывает не сразу, а спустя несколько часов, когда организм осознает, что из него вытянули больше энергии, чем он готов был отдать. Я сидел за письменным столом, прижимая теплую чашку к виску, и размышлял о том, что возраст — даже двадцать четыре года — это все-таки не просто цифра, а совокупность всех драк, падений, недосыпов и эфирных перенапряжений, которые ты накопил за жизнь. С этой точки зрения мне было около шестидесяти.

За окном моросил мелкий, противный дождь, морось, превращавшая уличную пыль в скользкую грязь, а настроение прохожих — в унылую серость, под цвет неба. Я смотрел на мокрые крыши соседних домов и думал о том, что письма Августа Холланда, которые сейчас лежали в моем сейфе, — это не просто улика, а билет в один конец до самого опасного расследования в моей практике. Эфир-Град, столица Тартара, спящий город, который, по легендам, был уничтожен Великим Диссонансом двести лет назад, — все это звучало как сюжет для бульварного романа, а не как реальное дело. Но убитые Гармонизаторы были реальны, запрещенная частота была реальна, и Чистильщик, который едва не разорвал мне сердце вчерашней ночью, был более чем реален.

Я как раз долил вторую чашку, когда в дверь приемной постучали. Не вломились, как это обычно делала Серафина, а именно постучали — коротко, сдержанно, с той особой деликатностью, которая выдает человека, привыкшего соблюдать приличия. Я поправил очки, одернул жилет и принял позу, подобающую консультанту, а не ночному охотнику с эфирным истощением.

— Войдите.

Дверь открылась, и в приемную вошла женщина, которую я никогда раньше не видел, но мгновенно узнал по описаниям из газет, — Вирджиния Холланд, вдова промышленного магната Августа Холланда, владелица контрольного пакета акций «Холланд Индастриз» и, судя по траурному платью из тонкой черной шерсти, все еще скорбящая супруга. Ей было около сорока, но выглядела она старше — не лицом, которое сохранило следы былой красоты, а выражением глаз, тусклых и глубоко запавших, словно горе выпило из них весь свет, оставив только сухую, пепельную оболочку. Она держалась прямо, как человек, привыкший к вниманию и умеющий носить траур с достоинством, но ее пальцы, сжимавшие ридикюль, были белыми от напряжения.

— Господин Вэллс? — ее голос был тихим, но твердым, словно она репетировала эту фразу перед зеркалом.

— Он самый, — я поднялся из-за стола и жестом указал на кресло для посетителей. — Прошу, госпожа Холланд. Располагайтесь. Чаю?

— Если можно, — она опустилась в кресло с той осторожностью, с какой садятся люди, долгое время проведшие в больничных палатах, — медленно, словно боясь потревожить невидимую рану. — Без сахара.

Я налил ей чашку из заварника, который, к счастью, еще не остыл, и поставил на край стола. Вирджиния взяла чашку обеими руками, но пить не стала — просто держала, грея ладони, и смотрела в темную жидкость так, словно пыталась прочесть в ней ответы на вопросы, которые еще не задала. Я не торопил ее: за годы практики я усвоил, что клиенты, особенно скорбящие, должны заговорить сами, в своем темпе. Подталкивать их — все равно что пытаться ускорить созревание плода, сжимая его в кулаке. Результат будет грязным и несъедобным, а руки потом долго не отмоешь.

— Мне рекомендовал вас инспектор Грейвз, — произнесла она наконец, поднимая на меня глаза, и я увидел в них не только горе, но и упрямство, которое показалось мне смутно знакомым. — Он сказал, что вы занимаетесь делами, которые полиция не может или не хочет расследовать официально. И еще он сказал, что вы умеете хранить молчание о том, что узнаете.

— Инспектор Грейвз слишком высокого мнения о моих способностях, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально-профессионально, без той доли самоиронии, которую я обычно приберегал для разговоров с Серафиной. — Но в целом он прав. Я действительно берусь за дела, которые не вписываются в стандартные процедуры. Что привело вас ко мне, госпожа Холланд?

Она отставила чашку и открыла ридикюль. Ее движения были точными, выверенными, как у человека, который привык работать с документами и знает цену каждой бумаге. Из ридикюля она извлекла небольшой сверток, завернутый в темный бархат, и положила его на стол между нами.

— Мой муж, Август Холланд, умер две недели назад, — сказала она ровным голосом, но я заметил, как дрогнула жилка на ее виске. — Официальная версия — сердечный приступ. Ему было пятьдесят два года, он никогда не жаловался на сердце, и наш семейный врач не находил у него никаких патологий. Но Инквизиция настояла на быстром погребении без вскрытия, и я не смогла этому помешать.

— Инквизиция вмешалась в смерть вашего мужа? — я приподнял бровь, и это не было игрой. — По какой причине?

— По той причине, что Август последние пятнадцать лет своей жизни посвятил поискам Эфир-Града, — Вирджиния развернула бархат, и я увидел то, что лежало внутри. — И, судя по его последнему письму, он его нашел.

На стол передо мной лег фрагмент металлической пластины размером с мою ладонь. Он был обожжен по краям, словно побывал в пожаре, но поверхность, покрытая сложным узором из пересекающихся линий, сохранилась. Металл был мне знаком — «поющий металл», тартарианский сплав, который не ржавел, не тускнел и обладал способностью хранить звуковые вибрации веками. Я видел такие артефакты в музеях и частных коллекциях, но этот экземпляр отличался от музейных одним важным свойством: он вибрировал.

Едва заметно, на грани тактильного восприятия, но вибрировал, и я почувствовал это даже сквозь деревянную столешницу. Частота была очень низкой, инфразвуковой, той самой, что вызывает у людей безотчетную тревогу и ощущение чьего-то присутствия за спиной. Именно такую частоту я слышал вчера в видении, когда касался обломков резонатора брата Петроса.

— Откуда это у вас? — спросил я, не прикасаясь к пластине — пока не прикасаясь, потому что «чтение по кости» после вчерашнего истощения могло уложить меня в постель до конца недели, а позволить себе такую роскошь я сейчас не мог.