Едукарь
Шрифт:
Мефодий Маркович подстерег меня возле дверей школьной библиотеки.
— В советские времена, когда царили произвол и притеснение, а прозаик М. Ласточкин был еще поэтом, ему подарили буржуйскую паркеровскую ручку, чтобы расписаться в получении литературной премии. Ручка оказалась с чуждым уклоном, и поэт Ласточкин создал кляксу на важном для бухгалтерии документе. Каковую кляксу он тут же попытался опротестовать в обкоме с целью продолжения процедуры получения наличной премии. Однако получил разъяснения: «Писатель у нас свободы не имеет, а потому вместо денежной премии получает полное собрание сочинений руководителя страны. А буржуйская клякса имеет иллюзию свободы и помещается в рамку на стену в музее соцреализма».
А при этом, Эдуард, данная историческая клякса обладает свободой воли и умеет распространяться в любые документы. То есть не такая уж маленькая «иллюзия свободы», как выразился товарищ из обкома. Тебе не надо знать, что такое «обком». Усвой вот что: эта паркеровская клякса и есть печать неприкосновенности.
Увидев меня около библиотеки, Мефодий Маркович дернул мой воротник так, что я ввалился в библиотеку, и запер дверь. После чего стал читать мне свою лекцию.
— Мефодий Маркович, я не понимаю...
Библиотекарь не дал договорить:
— Все ты понимаешь, мой чернокожий чернокнижник... На тех, у кого есть печать неприкосновенности, твоя магия не действует.
— То есть...
— У меня есть печать. И у Мирона Ласточкина она есть. Не будь этой печати, он мог бы заметить, что над ним смеются. А так он защищен от возможности что-либо понять... Но для умного человека все совсем наоборот. Я знаю, чем ты занимаешься. Я помню, что вчера ты был белокожим оболтусом, а сегодня ты чернокожий принц — у меня бюрократический иммунитет, понял?
Я лихорадочно соображал. Но ведь Мефодий Маркович — всего лишь библиотекарь, что он мне сделает?
— Но ведь вы всего лишь библиотекарь! Что вы мне сделаете?
— Не «всего лишь». Я — Библиотекарь. Человек, который умеет обращаться с книгами. А книги, как ты успел заметить, правят миром... Ты должен остановиться, пока еще не поздно. Прекрати использовать добавочные страницы, забудь о них!
— Да с какой бы стати?! Кто вы такой, чтоб мне указывать? Я, между прочим, пока еще принц.
Я расправил плечи, припомнив все свои столкновения с учителями. Никто никогда не смел перечить мне. Может быть, в той, другой жизни, где я не был принцем, — но не в этой. По крайней мере, я такого не припомню.
Припоминание — это добавление к памяти чего-то, чего в ней раньше не было. С того момента, как я стал принцем, я многое начал припоминать. Например, свою поездку к дедушке в Кампанде.
— А вы знаете, что у моего дедушки на службе есть специальное подразделение для разговоров с такими, как вы, Мефодий Маркович?...
Мефодий Маркович вздохнул:
— Эдуард, мне нечего возразить мальчишке, апеллирующему подобными приемами... но ты любишь книги, я знаю. Ты должен меня понять...
— Принц Капманде никому ничего не должен.
Внутри у меня что-то защекотало от гордости.
— Ты думаешь, что научился контролировать книги, — на самом деле это книги контролируют тебя...
Я невозмутимо развернулся, открыл дверь и вышел из библиотеки.
От двери отскочил Олег Подчебучин, отвернулся, рассматривая стену напротив.
Было когда-то давно время наших совместных игр. Было то в детском садике «Калинка» (или «Малинка»? — не помню) и во дворе нашей девятиэтажки, где мой сильный папа катал нас по очереди на плечах и пугал дикими гиппопотамскими выкриками. Олежка без раздумий откликался на все мои идеи, бросаясь в огонь и в воду, если я прикажу — и радовался. И я радовался нашим играм, пока однажды не загнал Олежку на березу и не приказал ему:
— Прыгай! Ты — белка-летяга.
Летяга прыгнул и приземлился со сломанной ногой. И лежал на земле, тихонько поскуливая, потому что я запретил ему кричать. И смотрел на меня доверчиво, как всегда. Ждал терпеливо помощи.
И я не могу этого забыть. В какой бы из моих жизней это ни случилось — я уже не могу беспечно играть с Олежкой. Не могу ни позвать куда-то, ни приказать, ни даже просто предложить что-то для меня сделать.
Я тогда и начал читать запойно — пока он не мог ходить, лежал дома со своей сломанной ногой. А я брал из дому книжку и читал на лавочке возле подъезда. Лето было жаркое, а играть было не с кем.
В один из тех солнечных дней дверь подъезда заскрипела и выпустила Олежку. Нога зажила, гипс сняли.
— Эдя! — он бросился ко мне. — Пойдем играть!
— Не могу, мне книжку надо дочитать. — Я захлопнул книжку, зажав страницу пальцем, и отправился домой.
То был «Незнайка в Солнечном городе». За ним последовал «Незнайка на Луне», «Бибигон», «Волшебник Изумрудного города», «Урфин Джюс»... Мама пыталась вытолкать меня на улицу поиграть, но папа заступался:
— У ребенка жажда знаний. Это святое.
Я помню солнечные пылинки в моей комнате, помню наш двор, так и манивший выйти поиграть. Помню, как я отворачивался от окна и утыкался в книгу, как будто что-то меня не пускало. Как будто я уже тогда начал искать свою Черную Книгу.
Я потянул Олега вглубь коридора, в сторону туалета — там удобные подоконники:
— Колись на счет раз — подслушивал?
Олежка наглый, но не со всеми. Чаще он как бы воспитанный. Но не со мной:
— Случайно мимо проходил. А тут внутренний голос как заорет: «Не проходи мимо!» — и не дал пройти мимо. — Быстро-быстро захлопал ресницами шпион.
— И что ты слышал?
— Ну, во-первых, Мефодий спятил...
— А во-вторых?
— А во-вторых... Ты принц, тебе все можно.
И как-то очень серьезно на меня смотрит. Вот всегда так — слишком серьезно он на меня смотрит. И с дерева прыгнул, потому что я сказал. Мне захотелось уйти куда-нибудь подальше.
— Эдя, ты только не сердись, пожалуйста! Я не это хотел сказать! Я хотел сказать, можно, я с тобой?