Едукарь
Шрифт:
— Хорошо ты подаешь! — сказал я Едукарю. Взял подосиновики — их нашлось три штучки под кусточком, сказал «спасибо» за почин, поднялся и пошел дальше, рассуждая о том, что вот говорим слово «спасибо», даже не раздумывая, что это означает сокращенное «Спаси Бог». И вот по этому поводу мне хотелось бы сообщить господину приятелю лесовому притчу о мужичках-гречкосеях, как себя любят именовать простые поселяне, подчеркивая этим свою посконную простоту. Но при этом их спасительное выражение на практике зачастую опровергается действиями. Честно сказать, я не то чтоб соврал, но, скажем так, сымпровизировал о своем знании некоей притчи. Просто в поддержание ни к чему не обязывающего разговора. И тут же увидал на кочке у тропинки семью белолобых, крепкоголовых подосиновиков-альбиносов.
— Не корысти ради, но токмо волею пославшей мя жены... — пошутил я, срезая первый маленький прохладный грибок, который внутри оказался черным-черен от червя.
— Вот так, значит? Ладно, ладно, расскажу тебе всю сказку, которую даже не знаю, — примирительным тоном сказал я, подымаясь с колен. — Дело было так — мои братки, мужики-простаки, намаявшись опосля работы, вот как я сегодня, в день субботний на колени повалились и от души взмолились:
Господь, помоги гречкосеям, яви своей милости плоть. Мы знаем, сколь щедро ты сеешь, Великий и Мудрый Господь. А мы хоть усердно и пашем, да нечего детушкам дать. Яви нам, другим мы не скажем, где можно подарки собрать.Я пошел было дальше, потом все-таки вернулся к белолобым альбиносам: если уж начал срезать, проверь. И даже почти не удивился, когда увидал, что остальные грибочки были чистехонько-белоснежны внутри. Только быстро темнели-розовели после ножа, на срезе. Моя скромная благодарность выразилась в продолжении сказочки:
И просьбе Господь умилился, и молвил «Молящему дам», И строгий архангел явился, и очи открыл простакам, И руки омыл им, и ноги, и маслом власы умастил, И стол возле пыльной дороги под сенью дерев им накрыл.И под каждую строчку мне открывались грибочки в довольно обильном количестве. Я спокойно и методично срезал их и бросал в ведро, даже не проверяя на чистоту. Настолько поверилось мне почему-то в правила изобретенной игры. Тем временем перелесок закончился, я вышел точно на ручей, на мостик из жердей, которым начиналась кладка через болото. То есть я шел все время по правильному пути, точнее — по протоптанному путепроводу грибников и охотников. Двое мужчин шли мне навстречу, попросили огоньку. Мы остановились, закурили.
— Ну, как успехи? Стоит ли вообще сегодня в лес-то заходить? — спросил я.
Ребята развели пустыми руками и ответили джентльменским набором выражений близко к теме заданного вопроса. И тут увидали возле кочки мое почти полное ведро. И, как принято, господа грибари вновь, весьма и весьма многоцветно, выразили свое удивление! По смыслу примерно так: «если ты, мужик, на мусорной опушке успел столько накосить, то тебе целый мешок понадобится, чтоб собрать все, что мы не нашли».
Честно сказать, мешок-то у меня за пазухой был. И я пошел на остров посреди болота, взял ориентир от ЛЭП влево, и кругами, кругами... — пусто. Тогда я пошел домой по прямой через высокую поросль. А уже вечерело. Кто-то опять несильно толкнул меня в левое плечо упругой кедровой веткой. Я повернулся и увидал в траве похожие на лопухи розовые и серые грузди. Их было много. А дальше, на белом ягельнике, четко, как нарисованные, лежали желтые шары моховиков, багровые и оранжевые сыроежки и еще грузди, грузди, грузди! Нет, это, конечно, был не сортовой груздь, скорее свинорой, но разве после толковой засолки кто-то разглядит разницу? В общем, я достал из-за пазухи мешочище и начал косить грибы на сушку в ведро, на сырой посол — в кулек и в мешок — упругие грузди-груздочки. За работой я начисто забыл о времени.
Мешок был полон, когда я сел на пенек, чтоб мал-маленько отсортировать да уплотниться. «Ну и какова ж была благодарность гречкосеев?» — как мне послышалось, насмешливо спросил лесовой. И я начал довольно складно рассказывать о премногой благости и великой лепоте. «Скукота. Не верю!» — сердито проворчал-проскрипел из-за сухостоя Едукарь, насупилось все вокруг, потемнело в тучном небе. И сухой меленькой снежок зашуршал по деревьям. Я поднялся, надел мешок на плечи, взял в руки кулек и ведро, поклонился и сказал лесу «спасибо». Да и пошел к выходу. Но какая-то внутренняя пустота защемила в солнечном сплетении. «А как все-таки, на самом-то деле, отблагодарили гречкосеи?» — не то я подумал, не то лесовой спросил. И ответ сложился сам собою:
Спасибо за все, что поспело, за все, что в амбары несем, Чем ноне напитано тело, что душу согрело теплом. И буде угодно нас слушать, яви нам еще чудеса. А то нам хоть сытно, да скушно, ей-богу, коль правде в глаза...Вот вроде бы шел я по тропе, да вышел далеченько от кладки. Попробовал идти по берегу ручья, было топко. Но обабков, грибков нежных, тонконогих, подосиновиков околоболотных, полным-полно было. Какой домой? Надо добрать, снег ведь полчаса назад шел, хоть и август, но север не шутит... И я косил грибочки и весело рассказывал лесовому о том, что благодарность гречкосеев не имела меры. Даже превыше разумных пределов, потому что не только Бога своего они просили, но и еще кой-кого:
Архангел ушел на молитву? Инако прокрался ли бес? Но вышли они на малину, где сладость опутала лес. И сок гречкосеи давили, ногами топтали вино И душу свою веселили, и все повторяли одно...Начало темнеть. Я с сожалением оторвался от трудов праведных по сбору лесных подарков и двинулся домой по прямой. Даже перебрался через ручеек наобум, не доходя до кладки. При этом зачерпнул водички в сапоги, также меня здорово отругали из камышей раздраженные голоса уже укладывающихся на ночлег уток, но как-то я все же проскакал с полными ведрами и мешком за плечами по качающимся на воде кочкам и... И снова стали валом попадаться грибы. А уже изрядно стемнело. В общем, когда я в третий раз вышел на тот же мостик посреди пути, я понял, что лесовой не шутит. И я выбросил грибной нож через плечо и пошел напролом на пятно в небе, на далекий отсвет от города, хотя это могло быть и раннее полярное сияние, сполохи обманчивые. Но я шел в полной уверенности. И при этом уже достаточно напряженно и раздраженно рассказывая о том, как повторяли свою благодарность гречкосеи. И вышло на этот раз вот таковое:
И все повторяли «по малой» рюмашке одной да второй. И им уже слов не хватало, чтоб высказать, что за душой, И стали они куролесить, бахвалиться, громко орать, Запели скоромные песни, хулящие Господа мать...— «Хо-хо-хо!» — это не Едукарь смеялся, это заухала неподалеку какая-то птица. Понятно. Чего не почудится в темном лесу. Но город вот он, близко. Свечение над деревьями видно. Но откуда опять этот мостик к Утиному озеру? И что это за черная голова на длинной шее качается на пути к мосту? Змея — это знак — туда не ходи. Я остановился, поправил мешки, закурил. Спокойно. Сказочка-то уже кончается. Вот послушай, лесовой, что там было с той братвой:
И тотчас Архангел вернулся (а может — и не уходил) И грозно к мечу потянулся, и Господа только спросил: Своя ли чума и проказа их в похоти пьяной пожрет? Иль лучше я быстро и сразу? Огнем и мечом этот род? От просьбы Господь отклонился. Промолвил: «Не нужно мечом. Не то чтобы я примирился. Сам сеял-то, вот дело в чем. Посев был хорош в огороде. И дождь благодати пригож. Народ уродился уродлив. Повадлив на пакость и ложь? Глумлив и собою доволен. Противится честной судьбе? На то им свободная воля. Все сами присудят себе». Архангел отбросил мерило. И в страхе ответствовал так: «Страшней твоей, Господи, силы — едино — Твоя Доброта!»При последних моих словах змея на кочке покачнулась, прошипела что-то типа «да уш-шош-ш, што-ш там, тфоим грешко-сеям, пушш-шай...» — а потом вдруг взмахнула крыльями и взлетела тяжело над Утиным озером. Черт побери! — это был огромный глухарище, он кормился на бруснике, а страху-то сколько!
Интересно — а ведь и правда доброта страшнее силы? Для некоторых. Добро — ты. Ты есть добро. Этим человек сильнее стихий природы. Где нет ни добра, ни зла. Не доросли еще братья меньшие даже до зла. А мы вот потихоньку дорастаем до добра и света. Медленно дорастаем. И показалась из-за туч луна. И метрах в 20 я увидал бетонную дорогу. Но на Утиное озеро бетонка не идет. Значит, я вышел совсем в другом месте. Но куда-то ведь бетонка ведет? И я зашагал по плитам, серебристым в лунном свете. И скоро вышел на железную дорогу. По километровому столбу определил, где город. Запах металла и креозота родной. Я был уже в мире людей. Дома. Вообще-то я в лес хожу отдохнуть от людей. Но дом мой, свет желтый, столь сердцу любезный. Он пахнет бензином и пахнет железом. Но братья мои тоже небесполезны. Для этой земли и для космоса бездны...