Чтение онлайн

– Эй… ты зачем меня рисуешь? На чужую бике смотреть нельзя!

– А ты, значит, чужая?

– Не твоя – значит, чужая.

– А может, моя?

Она убегала, и где-то в глубине двора снова слышался ее смех. «Красавица… жалко ее… завянет», – рассеянно думал Юра. За два месяца скитаний по Фергане он хорошо изучил, какая печальная судьба уготована каждой мало-мальски красивой девушке в кишлаках и аулах Средней Азии.

Тяжкий труд на полях, от восхода солнца до самого его заката, домашняя работа, которая немногим легче – ведь все здесь приходится делать вручную, на иссушающей жаре и в пыли. Вот почему женщины в отдаленных кишлаках так рано стареют и умирают – в основном из-за инфекционных болезней. И вот почему если девушка на выданье хоть сколько-нибудь хороша собой, то выйти замуж по любви ей почти никогда не удается.

Девять шансов из десяти, что такую девушку украдут.

Для многих современных джигитов украсть девушку – значит доказать свою доблесть. Богатые молодые люди снимают похищения на мобильные телефоны и с гордостью демонстрируют видео своим сверстникам.

Здесь это тоже не считается преступлением. В большинстве случаев главный стимул украсть невесту – банальные финансовые проблемы. Свадьба – удовольствие дорогое, а для многодетных семей это и вовсе грозит разорением.

Похищенные девушки редко бывают старше двадцати лет. Самым младшим невестам поневоле – всего тринадцать. Девушка может идти в школу – и вдруг подскакивают несколько молодых людей на конях или подъезжают на машине, хватают ее и увозят, часто в соседний кишлак. Родители могут не знать о судьбе дочери несколько недель – до тех пор пока она не даст согласие на брак. А жених, будь он хоть трижды косой и кривой, это согласие получит. Потому что нет большего позора для украденной девушки, чем вернуться обратно к родителям. В этом случае считаются опозоренными не только она сама, но и весь ее род.

У самого Сабита, хозяина дома, несмотря на бедность, было две жены.

– Понравилась женщина, ну и решил жениться. Первая сказала, мол, хочешь – бери вторую. Правда, родственники второй жены сначала возражали, а потом – нет, когда я ее умыкнул… – так он рассказывал о себе Юрию.

– Так вы ее украли?!

– А как же. Первая жена пригласила ее к себе, якобы поболтать, а потом двери и закрыла. Потом муллы подъехали, все обряды совершили. Месяц свадьбу гуляли! У моего отца было пять жен… А что, лучше, когда мужик бросает первую жену, чтобы жениться на другой?

Юра не знал, что на это ответить, и только неопределенно улыбался.

Время шло, художник закончил свои дела в Голибларе и не без сожаления готовился расстаться с гостеприимным домом Сабита. И именно в это время он заметил, как погас огонь во всегда блестящих глазах Гульнары. Она уже не подглядывала за ним из-за плеча, не старалась попасться ему на глаза, не слышно было ее серебристого смеха.

Юра и сам чувствовал огромную печаль оттого, что никогда ее больше не увидит.

И вот наступил день, когда художник уложил свой нехитрый скарб в дорожную сумку, перетянул мольберт ремнями и собрался в путь. Было ранее утро, горы вдали стояли, укутанные туманом. Пожав руку Сабиту, который, несмотря на наличие двух жен, предпочитал ночевать тут же, на лежанке под карагачом, Юра тронулся в путь.

Он прошел спящее селение, вышел на большую дорогу, пересек вброд ледяной горный ручей, небольшую рощицу и снова побрел по дороге, держа курс на остановку рейсового автобуса, который через пять-шесть часов мог бы довести его до Ташкента.

Но не прошло и часа с начала его пути, как за спиной парня послышался конский топот. Он оглянулся с удивлением – и узнал лучшего жеребца соседа Сабита, зажиточного старика Нязыма. Айран, так звали этого красивейшего коня, несся во весь опор, и на спине у него…

– Стой! Сто-о-оой!!! – закричал Юра и бросился навстречу коню.

Но мог бы этого и не делать: Гульнара сама остановила Айрана, как только поравнялась с Юрой. На ней были мужские, очевидно, братнины штаны и яхтак – распашная, подвязанная кушаком рубаха, которую, по всей видимости, тоже пришлось умыкнуть из того же гардероба.

Выпустив поводья, Гульнара с ходу, словно бросаясь в холодную воду, упала на руки Юры.

– Не уходи… Возьми меня… Хочу быть с тобой, с ним – не хочу… Ты не такой, как все, ты хороший, умный… ты красивый… возьми меня, я буду хорошей женой, верной женой… – бормотала она, обнимая опешившего от неожиданности парня.

– Постой, погоди! Гульнара, ты что – сбежала? Из дому сбежала?!

– Да, да… Мать шепнула – ко мне Расул сватов хочет заслать. Не хочу с ним, хочу с тобой. Возьми меня… – Она жарко дышала и плакала.

Теперь стало хоть что-то понятно. Расул прислал к Гульнаре сватов. Не было ничего удивительного в том, что девушка, чьего мнения никто и не спрашивал, всем сердцем противилась этому браку: всему кишлаку был известен суровый нрав этого сорокалетнего обрюзгшего человека, всегда смотревшего на мир щелочками глаз, из которых источались злоба и недовольство всем подряд. Всему Голиблару, да и другим окрестным селениям, было известно, что у Расула крутой нрав: по улицам ходил он всегда с нагайкой, засунутой за пояс, а три его жены были настолько запуганы и забиты, что сильно походили на слабоумных. Поговаривали, что Расул бьет жен смертным боем, и все за то, что ни одна из них не смогла родить ему ребенка: несмотря на свои сорок лет, этот человек был бездетен. Не потому ли он решился заслать сватов к юной красивой Гульнаре?

В том, что Сабит, еле сводящий концы с концами, с радостью отдаст этому зверю свою родную дочь, Юрий не сомневался: за невесту полагается большой калым, а Расул был самым зажиточным жителем кишлака. Счет его баранам и овцам, не говоря уже о конях, которые ценились особенно, шел на сотни. Продать такому жениху своего ребенка, пусть и всего только в качестве очередной жены, – большая честь для такого бедняка, как Сабит.

– Увези меня… спаси меня…

Голова у Юры шла кругом, а руки сами собой уже обнимали горячее, это чувствовалось даже через рубашку, тело Гульнары. Девушка прижалась к нему, а он, ощутив щекой прикосновение тугой и гладкой, как шелковый канат, черной косы, вдруг подумал с отчаяньем: «Господи, да я же люблю ее! Больше жизни люблю, больше самого себя… что же нам делать, помоги нам, господи!»

– Если ты не возьмешь меня, то меня убьют, – как бы довершая содеянное, прошептала Гульнара, доверчиво прижимаясь к нему. – Дома мать убьет, отец убьет. За то, что опозорила их. И Расул убьет – за то, что сбежала. Он камчой жеребенка надвое может перешибить. Он и тебя убьет…

Укрывшись в тени пирамидальных тополей, они сели рядышком и долго решали, как им быть. Опасность была слишком велика, чтобы решиться отправиться в путь так, как есть. Было решено, что Гульнара расплетет волосы (Юрий сам обрезал их большим дорожным ножом), покроет свое свежее лицо пылью, перекинет через плечо переметную суму – в общем, будет изображать мужчину. Так, выдавая себя за попутчиков, они постараются добраться до Ташкента. А там… там что-нибудь придумается. Столица все-таки.

– Только пешком пойдем, – предупредила Гульнара. – В автобус я не сяду. Там много знакомых, меня могут узнать…

Наивные мысли, еще более наивные надежды! Но они искренне верили, что смогут спастись от судьбы. Две недели они шли по пыльной дороге, когда верхом на Айране, когда пешком, иногда, чтобы дать коню попастись, присаживались на редких лужайках у ручья, сняв запыленные сапоги, и тогда Юра рассказывал ей о России. Когда наступала ночь – ложились спать, расстелив под собой попону, и в прохладные степные ночи согревались теплом друг друга…

Так провели они четырнадцать ночей, а на пятнадцатую их настигли люди Расула.

– Налетели с нагайками, подняли нас, сонных, покидали через седла и увезли обратно в Голиблар. Как оказалось потом, на наш след вывел Айран: его хозяин поднял шум на всю долину, и кто-то из путников сказал ему, что похожего жеребца видели на ташкентской дороге. Так они вышли на нас…

– Так, и что же было потом?

– Потом… Ужас, кошмар – нет слов, чтобы описать, что было потом! Нас привезли в дом к Расулу. Гульнару я с того момента не видел, а меня избивали каждый день… избивали, выгоняли на работу – я рыл у него во дворе яму, Расул говорил, что я копаю сам себе могилу, хотя потом оказалось, что я рыл выгребную яму… потом я строил сарай, снова что-то рыл и копал, обмазывал глиной… Жил в каком-то колодце, меня спускали туда на ночь, давали черствую лепешку и сушеную дыню с водой – это была вся моя еда… Это было настоящее рабство.