Чтение онлайн

Во-первых, это историко-культурная ориентация при анализе проблематики детства. В своем предисловии к данному сборнику проф. В. В. Зеньковский отмечает, что детские сочинения о революции содержат в себе богатейшие данные для педагога и для психолога, для историка и социолога. «Собрать этот материал в возможно большем объеме и сохранить его для будущего — такова была задача, которую себе поставило Педагогическое Бюро». Эта установка принципиально отличает авторов сборника от педагогических ориентации их коллег, работающих в это время в России. Отличие здесь в разном отношении к настоящему. Для педагогов и психологов в Советской России, идеологически сориентированных на создание нового человека, момент настоящего не играет особой роли — их интересует сам проект. Поэтому конкретика настоящего, непосредственные смысловые переживания ребенка не столь и важны (они порой не те и не очень-то подходят для идеологически заданного проекта — это скорее «помехи»). Более того, живая детская речь, часто неподконтрольная идеологической цензуре, просто опасна для самого исследователя. В силу этого в работах 20-х годов мы за редким исключением практически не услышим реальный голос ребенка, его размышлений о жизни. У авторов сборника подход иной: для них настоящее самоценно, поскольку они не ограничены проектировочными шорами. Будущее прорастает из настоящего и поэтому настоящее необходимо сохранить и отфиксировать по возможности полно.

Во-вторых, обращает на себя внимание различие в языке описания. И дело здесь не в культуре речи педагога-исследователя, хотя и это явно бросается в глаза. Если мы обратимся к отечественным педологическим исследованиям 20-х годов, то поразимся не столько тем, как быстро новояз стал основой педагогической речи, сколько резким изменением самой парадигмы педагогического мышления. Распространенная для того времени терминология — «детская масса», «детский материал» и т. п. — отражает технократический, объектный подход к ребенку. Авторы же сборника смотрят на детей иначе, пытаясь сохранить традицию субъектного подхода: «Многие дни и ночи, недели и месяцы, которые я провел за чтением этих тысяч биографий, заставили сжиться с ними, сроднили с их авторами». Причем эта субъектная позиция обнаруживается даже в обсуждении казалось бы формального вопроса о методике исследования: «Раны, нанесенные детской душе всеми событиями последних лет, так глубоки, так свежи, что прямое прикосновение к ним совершенно недопустимо».

В-третьих, следует отдать должное уровню профессионализма, на котором выполнены исследования. Это касается и организационной стороны дела (проведение масштабного сбора материала в разных странах), и культуры систематизации материала. Уже сам по себе тематический анализ подобного объема детских сочинений, совмещающий социологический и психологический ракурс рассмотрения (Н. Цуриков), является в профессиональном отношении уникальным для того времени. Особое место в сборнике занимает статья В. В. Зеньковского, имеющая, на мой взгляд, важное общепсихологическое значение. Отмечу лишь некоторые моменты. Так, одним из феноменов подросткового возраста, на который обращал внимание Л. С. Выготский, является момент «изживания детства». В. Зеньковский делает акцент на другом аспекте: «на не изжитом детстве» у детей, попавших в ситуацию социального катаклизма. Думаю, что для сегодняшних социальных реалий в России эта идея весьма актуальна. Крайне интересен его анализ четырех типов отношения к травматическому опыту и факторов, вызывающих особый тип переживаний во время социального перелома. По тонкости и глубине психологического анализа травматических переживаний ребенка во время социальных катастроф эта работа может быть отнесена к классическим психологическим исследованиям.

И, наконец, в-четвертых. На мой взгляд совершенно особое значение сегодня имеет статья Кн. П. Долгорукова о чувстве родины у детей. Эта статья, посвященная психолого-педагогическим проблемам воспитания чувства родины у детей, оказавшихся в вынужденной эмиграции после гражданской войны, удивительно перекликается с теми проблемами, которые стоят перед образованием русскоязычного населения стран СНГ и Балтии.

Со времени издания книги за рубежом прошло 75 лет и только теперь она стала доступна широкому кругу читателей в России. Авторы сборника выполнили свою задачу, они «сохранили материал для будущего». Теперь уже задача стоит перед нами: понять послание.

В. Вигилянский. «Взгляни на дом свой, ангел…»

Композитор Никита Владимирович Богословский принес к нам в редакцию тоненькую брошюру. Издана она в Праге в 1924 году «Педагогическим Бюро по делам средней и низшей русской школы за границей». В ней собраны воспоминания 500 русских гимназистов — от 8 до 22 лет, — волею судьбы попавших в Чехию из России после революции.

12 декабря 1923 года всем учащимся русской гимназии в Моравской Тржебове было предложено написать о том, что произошло с ними, начиная с 1917 года и кончая их поступлением в гимназию. Был собран огромный материал, который скомпоновал и тактично прокомментировал преподаватель гимназии В. М. Левитский. Получилась маленькая книга, впечатления от которой обратно пропорциональны ее размерам. В предисловии к ней известный историк-богослов В. Зеньковский писал:

«Одна ли детская душа глядится из этого своеобразного узора воспоминаний, мыслей, переживаний? Их часто наивные, неумелые речи, их простодушные замечания не красноречивее ли многотомных мемуаров? Не запечатлено ли в них непосредственное звучание нашей эпохи — во всей жути ее диссонансов, ее горькой действительности, ее трагического смысла? Да, печатаемые ниже документы далеко превосходят их скромное наименование „детские воспоминания“… В них невозможно погрузиться без того, чтобы не застонала душа, чтобы не затрепетало сердце от прикосновения к трагедии России».

Трудно представить себе более кричащий и кровоточащий документ, нежели эти бесхитростные свидетельства. Мог ли Ф. М. Достоевский, рассуждавший о невозможности построения гармонии на слезе одного ребенка, предположить, что пройдет несколько десятилетий, и вся российская земля начнет утопать в море слез и крови невинных детей под лозунги о грядущем всеобщем счастье и благоденствии? Если бы даже не было коллективизации, сталинского террора, Отечественной войны, депортаций целых народов, но были бы только те события, о которых поведали дети-эмигранты, — их было бы вполне достаточно, чтобы сделать вывод, что построение справедливого общества невозможно, если это строительство замешано на крови, если в основание государства кинуты миллионы изломанных судеб и изувеченных душ.

В истории нет отдельных, замкнутых на себе фактов — каждый из них явно или тайно влияет на последующие события. Без возвращения вспять, без осознания того, что произошло с нашей страной и нашим народом, всякие попытки оздоровления общества обречены на провал.

Материал проиллюстрирован русскими дореволюционными фотографиями из моей коллекции.

В. ВИГИЛЯНСКИЙ

ДОМ, СЕМЬЯ, РОССИЯ

Родному дому и семье посвящено обыкновенно только несколько строк. Современные дети не знают домашнего уюта, плохо помнят дом и до обидного мало знают Россию. У малышей (до 2–3-го класса) все это что-то бесконечно далекое, потерянное, полузабытое. Начнем с приготовишек.

Этому веселому, вечно замазанному чернилами народу предложили украсить свои сочинения рисунками. В двух классах «наш дом» нарисовал один ученик. Большинство предпочло пароход (10 рисунков), остальные изобразили пальмы, осла, парусную шхуну, город Пильзен, войну, двух немцев, железную дорогу и т. п. О родном угле они повествуют кратко:

— У нас было много ягодов.

— Дома я рвал цветы, сколько хотел.

— Когда я был дома, всегда была война

— Я помню еще наш дивный сад в Крыму

— Дома был голод..

— Плохо было у нас дома

— Как было ни хорошо, — все мало ели.

Резюме очень часто такое: Раньше жили хорошо, а потом плохо. Один из семилетних мальчуганов ухитрился сделать совершенное открытие:

— Когда я родился, мне было 5 лет.

Первый класс много основательнее. Вот что пишет 12-летняя девочка:

— Перед моими глазами опять возникает давно затерявшаяся в памяти картина. Мы на даче. Старенький дом с большим садом. В саду худенькая семилетняя девочка, с длинными косами и серыми узкими глазами. Это я. Это было давно, но я уже и тогда не помнила, когда папа ушел со своим полком на германскую войну.

Такие воспоминания — исключение. Чаще пишут так:

— Не очень хорошо помню я свою Родину.

— Из России я помню только красивое озеро Байкал, сразу под ним был обрыв<…>