Чтение онлайн

– И пройду, – воскликнула m-me С., – а вам советую поучиться географии. И она вылетела, как бомба».

Затем последовало продолжение этой истории в салоне Карамзиной: «Вчера я была у Карамзиных и рассказала сцену между двумя генеральшами. Пушкин и Мятлев сейчас же изложили ее стихами. Пушкин сделал рисунок, обе дамы вышли очень похожи. Софи К. хотела спрятать эти рисунки, но сама Карамзина приняла свой обычный гордый вид и безжалостно сожгла все. "Довольно сплетничать, – сказала она, – я не хочу, чтобы все это разносилось. Господа! Дайте мне честное слово, что вы не будете повторять импровизации П. (Пушкина. – А. В.). Рассказывая их, вы оказываете ему плохую услугу"» [433] .

В дневнике М. А. Корфа за 1839 г. рассказывается еще о нескольких характерных baisemain начиная с новогоднего представления.

Очередное baisemain должно было состояться 2 февраля во время праздника Сретения, совпавшего с освящением церкви в восстановленном Зимнем дворце, куда было приглашено более тысячи человек. Но Николай I все же решил упростить процедуру, тем более что приглашенных после церковной церемонии ждал ужин. На следующий день, 3 февраля, М. А. Корф записал: «В час был развод в Михайловском манеже, и тут Государь воротил часть, чему надлежало быть ночью, т. е. перецеловался со всей гвардиею. За вечернею императрица целовалась, как обыкновенно, с дамами. Итак, теперь только мы, статские, остались без акколады (объятий, целования. – А. В.)» [434] . В дневниковой записи от 21 апреля 1839 г. (3 мая по европейскому исчислению) барон М. А. Корф, перепутав день именин с днем рождения (если это не опечатка), записал: «Сегодня, в день рождения Императрицы, был обыкновенный выход, но как от продолжительной обедни и аудиенции иностранных послов она чрезвычайно утомилась, то baise-main был только для дам и для Государственного] совета. Я в первый раз шел за членами, и мною заключился весь ряд допущенных к руке» [435] .

Наиболее масштабной эта процедура была во время Святой Пасхи. Александра Федоровна подавала руку, Николай I обычно подставлял щеку, в конце церемонии рука и щека становились черными. Но в 1839 г. Николай Павлович применил хитрый прием. Барон Корф записал 3 апреля 1839 г.: «До сих пор всегда бывал большой выход во дворце во второй день Светлого праздника к обедне и к принятию поздравления иностранных послов. Нынешний год этот выход был отложен сперва до третьего праздника, а потом до вчерашнего дня, т. е. до Фомина воскресенья. После обеда Государь и Государыня принимали послов, а потом был baise-main для городских дам, которые прежде обыкновенно христосовались в вечерню Светлого воскресенья вместе с дамами придворными» [436] .

Забавный случай, происшедший с Николаем Павловичем на православной Пасхе, передает леди Г. Блумфильд. Известно, что Николай Павлович имел обыкновение во время Пасхи целовать присутствующих, произнося при этом: «Христос Воскресе!» Супруга английского дипломата вспоминала: «Мне рассказывали, что однажды государь приветствовал этими словами часового, который отвечал к его удивлению: "Никак нет, это неправда". Оказалось, что часовой был еврей» [437] .

Традиционный baisemain был в день Николы Зимнего, тезоименитства императора, 6 декабря. В тот день 1839 г. барон Корф записал: «По случаю положения Императрицы и не совсем уже болезненного, однако и не совсем еще здорового, сегодняшний день именин Государя принял странное или, по крайней мере, совершенно необыкновенное направление. Началось все с того, что не было торжественного выхода: обедня была в маленькой церкви Зимнего дворца, и при ней присутствовали только генерал-адъютанты и флигель-адъютанты, т. е. la maison militare de l\'Empereuar (франц. военный корпус императора. – Л. В.), которые потом допущены были к baise-main» [438] .

Для императрицы Александры Федоровны существовал еще воскресный baisemain. Великая княжна Ольга Николаевна вспоминала: «Распределение дня Мама не было регулярным из-за ее многочисленных обязанностей и различных визитов, которые она должна была принимать. Вход к ней был свободен для князя Волконского, на обязанности которого лежало обсуждение с ней приглашений на балы, а также выбор подарков к крестинам и свадьбам; и – генерал-адъютантов и флигель-адъютантов. Все они, а также и некоторые привилегированные друзья, дамы и кавалеры, могли приходить к ней без того, чтобы стоять в списке. Они приходили уже с утра, чтобы выпить с Мама чашку шоколада в то время, как обсуждалось необходимое. По воскресеньям, после обеда представлялись мужчины, по вечерам – дамы. В большинстве случаев их бывало от сорока до пятидесяти человек: матери, которые привозили представляться своих только что вышедших замуж дочерей, дамы, приезжавшие прощаться перед каким-нибудь отъездом или такие, которые благодарили за очередное производство их мужей, все они в придворных платьях с длинными шлейфами» [439] .

Император Николай I все-таки придерживался условностей этикета. Для его сына Александра II это стало еще большей проблемой. Фрейлина А. Ф. Тютчева описала в своем дневнике выход в Большую дворцовую церковь в пасхальную субботу 26 марта 1855 г., вскоре после кончины Николая I, то есть в период продолжающегося траура. В то же время Александр II принимал после заутрени пасхальные поздравления: «Это очень длинная и утомительная церемония. Император стоит около правого клироса в церкви, и все высшие сановники, чины двора и представители гвардейских полков подходят к нему и после глубокого поклона "христосуются" с ним, то есть обмениваются троекратным поцелуем. Это повторяется, как уверяли, до 2000 раз. Императрица стоит рядом с императором, и после христосования с императором целуют у нее руку… Император своим видом совершенно не скрывал скуки и отвращения…» [440]

Помимо высочайших выходов парадными, рассчитанными на большое число зрителей, были торжественные или высочайшие въезды императора, императорской четы, лиц императорской фамилии или высочайших августейших гостей. Особенно торжественно обставлялся въезд в Москву во время коронации.

В день окончательного погребения Екатерины II и эксгумированных останков Петра III в Петропавловском соборе, 18 декабря 1796 г., Павел I объявил манифестом, что коронование «в апреле наступающего 1797 года совершитися имеет» [441] .

10 марта из Павловска он отправился вместе с Марией Федоровной в Первопрестольную. На следующий день за ним последовал цесаревич Александр Павлович, а потом и другие лица императорской фамилии. Был приглашен и бывший польский король Станислав Август Понятов-ский. 15 марта Павел приехал в Петровский дворец на окраине Москвы, где пробыл до Вербной субботы. 28 марта, в Вербную субботу, «последовал по церемониалу, – как писал историк Н. К. Шильдер, – торжественный переезд императора Павла из Петровского в Слободской дворец, бывший дом графа Безбородки, которому в этот же день пожалован был портрет государя на голубой ленте. Погода не благоприятствовала торжеству, улицы еще были покрыты снегом. Мороз был настолько чувствителен, что многих из придворных чинов, ехавших согласно церемониалу верхом, приходилось снимать с лошадей совершенно окоченевшими. Впереди кортежа скакали верховые и приказывали снимать шапки и перчатки. Император ехал один, а несколько позади него следовали великие князья Александр и Константин. Государь почти постоянно держал в руке шляпу, чтобы приветствовать ею толпу, видимо этим довольную; но особенное внимание зрителей обращал на себя цесаревич Александр Павлович, красота и приветливое лицо которого всех пленили» [442] .

Если взрослые мужчины дома Романовых ездили верхом (или в открытых экипажах), то женщины въезжали или в каретах, или, если позволяла погода, в ландо.

Будущая императрица Александра Федоровна вспоминала: «19 июня 1817 года совершился мой торжественный въезд в Петербург… Императрицы сели вместе со мною и обеими принцессами Вюртембергскими в золоченое, но открытое ландо; меня посадили по ту сторону, на которой были расставлены войска, то есть по левую сторону от обеих императриц. Я чрезвычайно обрадовалась, когда увидела опять полки Семеновский, Измайловский и Преображенский, знакомые мне еще по смотру, произведенному в Силезии, близ Петерсвальдена, во время перемирия в 1813 году (перемирие в Плесвице летом 1813 г. – А. В.). Увидев кавалергардов, стоявших возле Адмиралтейства, я вскрикнула от радости, так они мне напомнили дорогих моих берлинских телохранителей. Я не думала тогда, что буду со временем шефом этого полка. Поднявшись по большой парадной лестнице Зимнего дворца, мы направились в церковь, где я впервые приложилась к кресту. Затем с балкона мы смотрели на прохождение войск, что совершилось не особенно удачно, как я узнала впоследствии. С этого же балкона меня показывали народу; балкон этот более не существует – он был деревянный» [443] . На следующий год она же описала торжественный въезд в Петербург прусского короля, своего отца, который сопровождался «выстроенным войском и множеством парадных экипажей… Когда мы проезжали мимо Аничкова дворца, я увидела в одном из окон на руках у няни маленького Сашу» [444] .

Ландо, или ландав (от немецкого города Landau), – большая четырехместная карета с откидным на две стороны верхом. Ландо использовались в теплое время года для разных церемониальных процессий или прогулок. На ландаве ехал цесаревич Александр Николаевич с наследным принцем Оскаром 10 (22) июня 1838 г. из Стокгольма в принадлежавший шведскому принцу замок Тулгарн [445] .

8 сентября 1840 г. состоялся торжественный въезд в Санкт-Петербург невесты Александра Николаевича принцессы Гессен-Дармштадтской Марии. Когда принцесса пересекла границу города, раздался артиллерийский салют. Мария Александровна сидела с императрицей Александрой Федоровной в золотом ландо, запряженном восемью лошадьми. Император Николай I ехал верхом рядом с каретой, а жених, цесаревич Александр Николаевич возглавлял гусарский конвой, за которым следовала блестящая свита. Купцы из Гостиного двора покрыли фасад аркады здания красной материей, разложили на улицах ковры. Народ бросал цветы. Тем же вечером императрица Александра Федоровна с принцессой Марией ездила по городу именно в открытом ландо [446] .

Если сам император очень редко пользовался каретой, то выезды в каретах членов императорской семьи производили впечатление на окружающих. Сама обыденность экипажей не фиксировала внимания отечественных мемуаристов, поэтому самые яркие свидетельства находятся на страницах иностранных гостей. Маркиз де Кюстин писал в 1839 г.: «Выезды придворных, на мой вкус, вполне приличны, хотя и не слишком элегантны и опрятны. Кареты, дурно выкрашенные и еще более дурно отлакированные, тяжеловесны; в них запряжены четверки лошадей в безмерно длинных постромках. Лошадьми, идущими в дышле, правит кучер; мальчишка в длинном персидском халате наподобие кучерского армяка, именуемый, насколько я мог расслышать, фалейтором (по-видимому, от немецкого Vorreiter. – А. В.), едет верхом на передней лошади, причем, заметьте, на правой, в противоположность обычаям всех других стран, где форейтор седлает левую лошадь, чтобы оставить свободной правую руку; седло у форейтора очень плотное, мягкое, как подушка, и сильно приподнятое спереди и сзади. Вид русских экипажей поразил меня своей необычностью: живость и норовистость лошадей, не всегда красивых, но неизменно породистых, ловкость кучеров, пышность нарядов – все это вместе предвещает зрелища, о великолепии которых мы не имеем ни малейшего понятия…» [447]