Чтение онлайн

Садун понимал всю серьезность подобного приглашения, и это спасло Ибн аль-Фадля от дальнейших упреков.

— Я всегда буду рад помочь великому визирю. Где он меня ожидает? — только и осведомился он.

— Он во дворце, у начальника тайной службы.

Садун направился к двери, обулся, взял посох и, не забыв прихватить с собой «священную» книгу, вышел с гостем из дому. Опустив голову на грудь и беззвучно шевеля губами, мнимый прорицатель следовал за Ибн аль-Фадлем. Сейчас он думал о том, зачем он понадобился визирю, о чем тот будет его расспрашивать. Одно Садун знал наверняка: первый вопрос, которым встретит его аль-Фадль, будет касаться Бехзада, Об этом можно было догадаться по многим причинам. Прежде всего, это следовало из слов, сказанных Ибн аль-Фадлем, когда тот упомянул, что дело, по которому его вызывают, является делом государственной важности. Но все же Садун немного побаивался аль-Фадля, зная проницательность и недюжинный ум визиря. Можно было не сомневаться, что как только аль-Фадля оповестили о прибытии лекаря в Багдад, он тут же приказал схватить Бехзада, — только его нигде не нашли. Ибн Махана, начальника тайной службы, можно было не опасаться. Это был человек пустой и тщеславный.

Когда они подошли к входу в приемную залу начальника тайной службы, Ибн аль-Фадль, оставив прорицателя дожидаться у дверей, без всякого предупреждения прошел во внутренние покои. Спустя некоторое время Садуна позвали в приемную. Посередине залы, утопая в пышных подушках, восседал визирь аль-Фадль Ибн ар-Рабиа. По насупленным бровям и озабоченному виду визиря можно было догадаться, что он чем-то сильно встревожен. Рука визиря крепко сжимала опахало, и он в глубокой задумчивости, сам того не замечая, обмахивался им, хотя над его головой не было видно мух или каких-либо других надоедливых насекомых. Рядом с аль-Фадлем Садун заметил Ибн Махана, который поглаживал свою бороду, выкрашенную хной в медно-красный цвет. Очевидно, для того, чтобы выглядеть моложе, он не поскупился на краску. Несмотря на преклонный возраст, он не переставал заботиться о своей внешности и тщательно скрывал свои годы. Ибн Махан мог бы так же, как аль-Фадль, развалиться на мягких подушках, но его останавливало то, что это могут счесть за проявление старческой немощности, поэтому он сидел гордо выпятив грудь и приосанившись, словно бросая вызов своей дряхлости.

Аль-Фадль не обратил никакого внимания на появление сына, а только устремил пристальный взгляд на Садуна.

— Так это — прорицатель Садун? Мне кажется, я видел его вчера во дворце…

— Да, отец, — подтвердил Ибн аль-Фадль, — это лучший придворный прорицатель.

Аль-Фадль молча указал Садуну на подушку, лежавшую напротив. Садуна озадачил такой неприветливый прием. Он смиренно стоял перед визирем, изо всех сил стараясь показаться бесхитростным и простодушным, но его сердце бешено колотилось: ведь от вероломного аль-Фадля можно было ожидать всего. Чтобы подавить свой страх и немного успокоиться, Садун стал расправлять шелковый платок, в который была завернута «священная» книга.

— Правда, что ты лучший придворный прорицатель? — последовал вопрос аль-Фадля.

Садун поклонился:

— Так говорят люди, мой повелитель. Но я не заслуживаю такой похвалы.

— Если верить словам моего сына и начальника тайной службы, ты искуснейший из прорицателей и наделен от бога поразительными способностями.

— Если есть чему удивляться, — ответил Садун, — так этой книге. Из нее я черпаю все, что может помочь мне в познании тайн бытия. Я листаю ее и произношу слова, даже не понимая их смысла.

Аль-Фадль повернулся к Ибн Махану, словно желая убедиться в достоверности этих слов. В ответ начальник тайной службы слегка прикрыл глаза и утвердительно кивнул головой, как бы полностью присоединяясь к сказанному Садуном. С уст аль-Фадля соскользнула улыбка, и в маленьких хитрых глазах засквозило сомнение.

— Я хочу испытать тебя — ведь воина лучше всего видно в бою. Ответь мне на один вопрос.

Прорицатель с готовностью повернул лицо к аль-Фадлю, но при этом чуть отвел глаза в сторону мерно покачивающегося опахала, точно боясь встретиться с визирем взглядом.

— В твоей власти задать мне любой вопрос, но только одному господу ведомы все тайны. Если осенит меня божья благодать, я отвечу без утайки, а если нет, то у меня хватит смелости признать свое бессилие. Таково мое правило.

Не успел Садун договорить, как Ибн Махан и Ибн аль-Фадль одним духом заверили визиря в искренности прорицателя, утверждая, что они знают прямоту его характера.

— Я спрошу тебя об одном деле государственной важности, — приподнимаясь с подушек, обратился к Садуну аль-Фадль, — а ты мне скажешь все, что думаешь об этом. Я, со своей стороны, знаю все тонкости этого дела и просто хочу проверить твои способности.

— Если великий визирь сомневается в моей честности, — смущенно сказал Садун, — то он может меня прогнать, а я…

— Нет, — резко прервал его аль-Фадль, — ты никуда не уйдешь отсюда до тех пор, пока я не буду убежден в правоте или лживости твоих предсказаний. Если ты, как утверждают люди, действительно всеведущ, то тебе не трудно будет ответить на мой вопрос.

В голосе аль-Фадля звучала ярость, отчего по спине Садуна забегали мурашки, и он решил больше не возражать всесильному визирю.

— Великий и мудрый визирь вправе распоряжаться мной, как ему заблагорассудится, — сказал он. — Меня можно отпустить на все четыре стороны или посадить в темницу и даже, если это угодно повелителю, обезглавить, не прибегая к испытанию.

Ибн Махан, почувствовав, что Садун считает недоверие визиря унизительным для себя, почел своим долгом разубедить его:

— Великий визирь не желает тебе плохого. Просто он видел во дворце столько шарлатанов, выдававших себя за прорицателей, что, когда мы рассказали ему о твоих познаниях и учености, он решил испытать тебя. Так скажи нам, что тебе известно о деле, которое имеет в виду великий визирь.

Садун раскрыл священную книгу и, перелистывая ее, начал бормотать какие-то непонятные слова. Присутствующие, затаив дыхание, следили за прорицателем, ожидая, что он им сообщит. Наконец он перестал бормотать и обратился к Ибн Махану:

— Я ведь тебе уже раскрыл тайну, о которой не ведала ни одна живая душа?

— Да, это так… — подтвердил начальник тайной службы. — А сегодня мы желаем знать о наших врагах и об их тайных замыслах.

Садун вновь принялся шелестеть страницами. Он читал с таким усердием, что вскоре крупные капли пота начали стекать по лбу, а весь вид его говорил о крайней усталости. Затем он извлек из рукава кусочек ладана, положил его в рот и тщательно разжевал. После этого он жестами показал, что ему требуется сосуд с водой и горящие уголья. Тотчас перед ним поставили небольшую медную жаровню наподобие кадильницы. Вынув изо рта кусочек разжеванной смолы, он бросил его в огонь и стал пристально всматриваться в кубок с водой, поданный ему слугою. Вдруг он отшатнулся, пораженный увиденным, и воскликнул:

— Аль-Мадаин!.. Развалины дворца…

Он снова припал глазами к кубку.

— Кто же там живет?.. — произнес Садун и замолчал, украдкой поглядывая на присутствующих в ожидании, не выдаст ли кто-нибудь себя. По беспокойным движениям Ибн Махана он сразу же понял, что не ошибся. Тогда, сделав вид, что совсем обессилел, Садун отставил в сторону кубок, вынул платок и начал молча вытирать лоб, покрытый испариной.

Первым не выдержал аль-Фадль:

— Что?.. Что случилось в этом дворце?