Современная проза

— Андрейка, кажется. Ой, что же мы стоим?! Он же еще про графскую собаку не знает! Барышни, мы уходим, но мысленно остаемся с вами! — Ромка шутовски поклонился. Последним из комнаты девушек вышел Тема, задумчиво теребя в руках плеер. — Знаешь, такое странное чувство… — Вика в задумчивости остановилась…

Но этим трудности не ограничивались. Больные с черепно-мозговыми травмами требовали постоянного и неусыпного контроля, и если такие больные в палате были, то о том, чтобы расслабиться хоть на минуту, нечего было и мечтать. Напряжение возникало колоссальное, с них глаз спускать нельзя было, потому что…

Мы тронулись с места, и дом, в котором я живу — коробка, что называется, серая блочная коробка, воплощение уродства для всего мира, но для меня родной дом, тёплый дом, моя колыбель, родительское гнездо — в мгновение скрылся из глаз, и славиков Опель, тяжко вздрагивая на покорёженном древнем асфальте…

Нет, печатать меня не станут. Так он мне и сказал. Не помню, как я повесил трубку. «Всего доброго, приятно было познакомиться…» — «И вам всего доброго…» В каком порядке мы сказали это друг другу — тоже не помню. Что же все-таки пошло не так? — В некоторых ваших рассказах угадывается хороший писатель…

«Что это?» — спросил я его без особого участия. «Роман, я полагаю. Русский роман. К сожале­нию, моих познаний в вашем языке недостаточно, чтобы сделать вывод — хороший это роман или нет. Его забыли в моем отделе больше четырех, нет, уже пяти лет назад — вон на том столе, где лежат словари, — и до сих…

Однажды утром, еще до того, как отец-солнце начал свой путь по небосводу, Матела, пробравшись в крааль своего друга, украл его любимую дубинку — толстый сук баобаба, превращенный стараниями Зикея в устрашающее оружие. Матела опустил дубинку в пруд, затем ее влажным концом начертил на пыльной земле круг,…

Он исходил от студенисто-белого лица, обвислых щек, медленно движущейся массы жира, затянутой в черный кримплен так, чтобы было похоже на крутобокую цветочную вазу, от кожи того же мутноватого оттенка, что вода из-под гвоздик, которую не меняли несколько дней. Вонь подмышек, кашель: то была плоть моих…

Я могу отказаться… Попробуем эту мысль на вкус: я могу… Идея сладка и тягуча, ее можно смаковать всю ночь. Значит — отказаться? Официального осуждения не последует, — только те, с кем начинал, пожмут плечами. Но разве я должен объяснять им, что я прибыл сюда с ними и вместе с тем отдельно от них;…

Речь хрустит на зубах — а то, что попадается песок, — так даже лучше, значит, слово вырвали из земли — а не своровали из воздуха. Что до мировоззрения — то мы видим автора, у которого его, наверное, нет. Есть мирочувствие. Но этого более чем достаточно для хорошей литературы. Мир Клюкиной болит,…

Впрочем, ясно и другое: это, безусловно, не шедевр словесности. Одним резко бросится в глаза различие стилей и писательского опыта соавторов. Другим не понравится трактовка темы. Третьим — что-либо еще. Ничего не поделаешь — великие творения не пишутся вшестнадцатером. Зато благодаря “Шестнадцати картам”…

— Неважно. Не стоит их провоцировать. Старик кончил говорить; его рот оставался полуоткрытым, как будто он молча продолжал излагать свои суждения по поводу сложившейся ситуации. Его большие круглые глаза наполнились слезами, он поднял брови и вопросительно посмотрел на Горация и Невилла. Те молчали.…

По знаку моего отца Фредерик, его рабочий, отвел в сторону стрелу, опустил грейфер, направив металлические зубцы на камень, крепко обхватил его, и, когда канатная лебедка заработала, колосс рывками стал подниматься из пакгауза, слегка раскачиваясь на весу, он перемахнул через край баржи, и все зрители…

Поэтому нет такой жертвы, на какую городу не стоило бы пойти для упрочения высокого положения такого человека, как я, если это высокое положение под угрозой. Каждый горожанин обязан внести свой вклад, даже армейский командир должен признать, что он обязан всемерно упрочивать то основание, на котором…

— Нет, так дело не пойдет, тебя надо тоже накрасить. И девочки с еще более ярым энтузиазмом принялись за дело. Они подводили мне глаза, красили губы, причесывали меня, потом почему-то кое-что пытались стереть, неумело размазывая макияж по лицу, пытаясь все это отмыть и переделать, но в итоге когда…

Слабенько загорелся фонарик, но Свету он прямо ударил по глазам, и она закрылась локтем. Её потянули вниз за подол: — Ну, не дрыгайся. Всё уже. Сядь вот на ящик. Тут не достанут, этого места никто не знает. Пить хочешь? Оказалось, что Света страшно хотела пить. Еще когда гицели взялись за гранёные…

С работы тем временем пришел сосед с каким-то другим дядькой, таким же пьяным и громким. Они грохотали дверьми, гремели чем-то на кухне, потом начали орать — не то на нее, не то друг на друга, а еще у них заиграла музыка — должно быть, включили радио, чтобы создать фон для своих криков. Противный голосок…

Люба смотрелась в зеркало, надувала щеки и выпячивала грудь, чтобы казаться «в теле»: двенадцать лет, двенадцать лет… Воротнички беленькие, ленты красненькие — лежат в ее коробочке, а носятся по праздникам. Так-то. И чего я такая худая, такая костлявая? Мальчишки дразнят, девчонки смеются, а жизнь тошная…

Когда мы уезжали в эвакуацию, мама разложила эти платья на кровати, чтобы надеть на себя и меня, поверх летних. Но в спешке мы забыли так сделать. Конечно, кто-то их сносил, кто остался в Остре. Я мечтала о том, что платье досталось моей близкой подруге детства Беллочке Овруцкой и она по нашему возвращении…

– Давай купим? – прошу я. – Ну… – Муж сомневается, хотя я вижу, что и он умиляется, глядя на малыша. Я достаю деньги. – Все! Покупаем. Раз я не беременная, это будет наш сын. Домой возвращаемся втроем. Папа, мама и сын. Заживем!!! Счастливо, как никогда. Отравилась Неделю…

Это она сказала. Она сидела напротив меня за низеньким прозрачным столиком, чинно сдвинув тонкие коленки, и изо всех сил пыталась скрыть от меня свои – с наискось стоптанными каблуками, – видимо, лучшие или единственные сапоги. Я уже точно знал, что возьму ее, но продолжал разговор, просто потому что…