Проза

— Зачем же вы за талию?.. — Это не я-с. Это, верно, вон тот мерзавец своими лапами… Могу ли я допустить такое невежество при публике? Я человек с образованием. — В бытность мою в Париже я видел кормление бегемота, — продолжает франт. — Разинет он свою пасть, — а ему каравай хлеба туда, фунтов в двенадцать, —…

Пожилой купец полез за бумажником. Актер презрительно скосил на него глаза. — Как посмотрю я на тебя, борода у тебя седая выросла, а ума не вынесла, — сказал он. — Что? — заорал купец, поплевал на руки и ринулся на актера. — Дяденька, Парамон Захарыч, оставьте! — схватил его за руки молодой купец. —…

— Волдыриками! Вот как хвачу куском по затылку!.. Вчерашнего дня, видно, требуется!.. — Земляк, земляк! Что ты! Мы купим! — останавливают его мужики. — Купим! С собой ли деньги-то? Лешие эдакие! Черти! Право, черти! Вы думаете, здесь деревня? Здесь Санкт-Питербурх! — Ну, режь, режь пять аршин на…

Купец — рыжая борода лопатой — совсем заврался. Некоторые, однако, ему поверили. — Без ругательной чеканки! — стал возражать купец — борода клином. — Баба без ругательной чеканки тоже выеденного яйца не стоит. Да для меня теперича дома щи не в щи, водка не водка, коли баба передо мной не ворчит. В…

Наверху сдержанный старческий смех. — Экой ты какой! Ну, что, не ушибся? Петров? Так, кажется? — Гвоздев, ваше… Не извольте обо мне беспокоиться, — говорит, подымаясь, чиновник. — До свадьбы заживет. — А ты разве холост? В эдаких летах и холост! — Никак нет-с, ваше… Это только так, к слову-с……

— Вот и пушки при нас. Теперь «ура»! Все ринулись в мыльную при громком смехе публики. — Казачьими-то пиками запасайтесь! Пиками! — кричал в дверях кто-то, хватая из ящика охапку веников. Парильщики начали окачивать «гостей» водой. — Фу ты, дунайская-то вода какая важная! Не в пример лучше нашей! —…

— Сами семерых собирать послали! — слышится с могилы. — Не прогневайтесь! — Да не оскудеет рука, вливающая нектар! Господа именитые посадские!.. Гражданин Минин, спасший отечество, был простолюдин… — Мавра Алексеевна, нацедите ему в крышечку! — Мерси! — За упокой сродственничков, матушка голубушка,…

— Вы это про билеты коннолошадиной дороги? — слышится вопрос. — Про них самых. — Вот не в ту жилу и попали. Англичане такой интерес держут, чтоб тридцать миллионов почтовых марок собрать! Что им коннолошадиные билеты! Какой в них вкус! А кто тридцать миллионов марок соберет и представит ихнему банкиру,…

— А ты стерпи, — отвечает хозяин. — На то ты и жалованье получаешь. — Вот еще что выдумал! Стану я из-за тебя терпеть! — Дура! Не из-за меня, а из-за курса. Чего ты на меня плачешься! Ты на иностранный курс плачься. Он, мерзавец, всему причиной. — Какой такой курс? Что ты мне зубы-то заговариваешь!…

— Ну, с глухонемых и требовать нельзя… — говорит хозяйка. — Да вы думаете, они сами? Нет, любители какие-то. Где же глухонемым петь! — Да ведь их учат… Они и на фортепианах играют и поют… и на скрипке… — То слепые, маменька… В институте слепых… — поправляет дочь. — Ну, подишь ты, а я перепутала!…

— Я так слышал от одного барина, что во французских заграницах еще лучшую модель насчет этой самой заманки придумали, — прибавляет чуйка. — Там такие суровские лавки [4] свое существование имеют, что при них буфет, на манер как бы в трактире. И как только мужчина что купил — сейчас ему задарма и в…

— То-то я говорю, что в шулерах храбрость непомерная. Иной десятерых не боится, — поддакнул артельщик и спросил: — А вы, служивый, до Португалии-то походом не доходили? — Нет, не доходили, хотя я и в венгерской и в крымской кампании воевал. С шестидесятого года вот уже я в отставке и при Петропавловской…

В кухню стучится дворник. — Матрена! — кричит он. — У вас, говорят, окорок запекали. Отдай нам кожу с него. Мы в щах варить будем! — Ну, вот еще! У нас и молодцы съедят! — Вот сквалыги-то, а еще купцы! Вот я через это самое солдата твоего в калитку пускать не буду! — А вот за эти срамные слова…

— Ах, продавец, продавец! — закачала головой старуха. — Как же ты это покупательнице потрафить не можешь? Приказчик вспыхнул: — Помилуйте, бабушка, да как же ей потрафить, коли она небывалого хочет. Ведь калошу на памятник нельзя… Уж я и так из кожи вылез. Ну, вот что, сударыня: за двести пятьдесят…

— Одиннадцатого мая два года будет. — Так вот, я этого самого соловья на Волковом слышал. Понимаешь ты, сначала это круглит вавилонами, а потом как затрещит, затрещит, защелкает! Что ж, уж все одно, саданем по четвертой за соловья-то! Ведь без четырех углов дом не строится! Опять, опять засвистел!…

Яичник посмотрел на часы. — Удивительно, что до сих пор мой актер нейдет, — сказал он. — Я вот вчера с ним не видался и хорошую театральную игру упустил. Говорят, Юханцева на театре представляли под названием «Расточитель». — Врешь! Неужто это про Юханцева игра? — встрепенулся мебельщик. — А то…

В первое мая гулянье в Екатерингофе. Длинной вереницей тянутся экипажи по аллеям Екатерингофа. Убожество и роскошь перемешались. Вот похоронная карета с заколоченной гвоздем дверцей и ободранным нутром, битком набитая ребятишками незначительной чиновной птахи; вот роскошная коляска, служащая подводой…

— Сейчас, сейчас… — отвечала жена, но вдруг вскрикнула: — Ах я дура, дура! Вот дура-то полосатая! — Что такое? — искренно спросил муж. — Да как же… Печем постный пирог, а сковородцы-то от скоромного масла я и забыла с кухаркой выжечь! Ну что теперь делать? Ведь после этого мы все должны оскоромиться…

Компаньонка пробует заговорить с торговцем по-немецки — тот же ответ. — Почем эта собачка? Combien? Wieviel? — пристают они к нему обе разом и по-французски, и по-немецки. — Двадцать пять рубли, — отвечает, наконец, торговец, и в подтверждение своих слов, растопырив ладони, показывает пальцами. …

— Неужели-же у васъ въ этотъ день вс бьютъ своихъ женъ? — допрашивалъ я. — Вс; вся деревня. Разв слабые старики… да и т своихъ старухъ поколотятъ малость: либо лаптемъ, либо сапогомъ, глядя, у кого какой достатокъ. — И не жалко? — Чего-же жалть? Ежели-бы жены-то единоутробныя были, такъ такъ, а…