Чтение онлайн

Она оскорбляется, когда ей советуют позвать знахаря, и цитирует третью книгу Моисея – Левит: «И если какая душа обратится к вызывающим мертвых и к волшебникам, чтобы блудно ходить вслед их, то Я обращу лице Мое на ту душу и истреблю ее из народа ее» [7] .

Она предлагает паломничество в Лурд, отец ворчливо отказывается: кто в их отсутствие позаботится о земле и скотине? Каждый вечер мать приказывает Элеоноре молиться за его выздоровление, расписывая в подробностях, на какие несчастья, лишения и муки обречет их уход главы семейства. И девочка падает на колени рядом с матерью и молит Господа о милосердии, а потом еще теснее прижимается к отцу на деревянной скамейке в час, когда козодои когтят воздушный простор и охотятся на пядениц.

Элеонора просовывает большой палец между губами лошади, в горячую едкую слюну, животное вздыхает, и она ловко заправляет мундштук. Лошадь переступает задними ногами, но покорно принимает упряжь. Отец поправляет лямку при свете большого фонаря, стоящего на одной из тумб колодца и золотящего шею кобылы. Тяжелые хлопья снега медленно опускаются на черные волоски гривы, задерживаются на кожаных шнурах и шлейках, тают на посиневших губах Элеоноры. Девочка пытается согреть окоченевшие пальцы в по-зимнему густой шерсти животного. Просмоленные деревянные сабо скрипят на снегу, выпавшем за ночь. Легавая резвится, наматывая вокруг людей широкие круги, а когда отец, одетый в шерстяную накидку, садится в тележку, щелкает лошадку кнутом и трогается с места, Элеонора с Альфонсом бегут следом, по колеям, оставленным колесами, обитыми металлическими обручами. Она кричит: «Папа! Папа!» – а он удаляется по каменистой дороге и наконец исчезает из виду. Задохнувшись, Элеонора останавливается, упирает кулачки в бока, поднимает угловатое личико и смотрит, как чернота ночи уступает место глубокой синеве, которая возвращает холмам материальность.

Девочка возвращается тем же путем, смотрит по сторонам, на смутные волнистые очертания косогоров, а по впадинам между долинами стелется недолговечный туман. Горизонт отделяется от заснеженной земли, как будто вдруг порождает свою противоположность, отрекается от грязного оттенка, набухает от ожидания, и небо выгибается, озарившись пурпурным сиянием на фоне стрельчатого свода, где еще блестит несколько звезд. Каждый глоток ледяного воздуха раздражает носовые пазухи и бронхи Элеоноры. Альфонс прыгает через скованные ледком канавы, с лаем гонится за кроликом – тот неожиданно, как черт из табакерки, появился в середине поля, – потом возвращается и подпрыгивает, пытаясь лизнуть сопливое личико хозяйки. По двору растекается бледно-серый дневной свет. Девочка придерживает пса за ошейник. Сквозь туманные стекла она видит, что в доме горят лампы и тень матери движется по обмазанным известью стенам. Элеонора ведет собаку к будке, уговаривает устроиться на «ложе» из соломы и старых рогожных мешков, а потом, то и дело украдкой оглядываясь через плечо, начинает подниматься по лестнице на сеновал. Ее сабо скользят на перекладинах, украшенных ледяными сталактитами.

Под балками висят карликовые нетопыри, закутавшиеся в хрупкие кожистые крылья. Домовые пауки неустанно плетут паутину, на которой оседают пыль от травы и опилок, хитин насекомых и полупрозрачные останки многих поколений арахнидов. В закутке, между двумя кучами сена, окотилась дикая кошка, и Элеонора подкармливает поздний выводок остатками из миски Альфонса и пахтой, «позаимствованной» на кухне по секрету от матери. Девочка осторожно ступает по разъехавшимся подгнившим доскам, под которыми просыпаются, встряхиваются, опорожняются животные. Кошка сначала рычит, готовая в любой момент сбежать, но, когда Элеонора ставит перед ней миску с едой, оставляет малышей, чтобы утолить голод. Девочка слышала, что котята и дети, появившиеся на свет в начале зимы (как она сама), отличаются хилым здоровьем. Она усаживается рядом с кошачьим гнездом, хватает одного за другим, новорожденных с гноящимися веками и круглыми животиками, из которых все еще торчат остатки сухой коричневой пуповины, подносит их на ладони к глазам. Каждый котенок рефлекторно пытается засосать кончик ее пальца; от теплой, вылизанной матерью шерстки пахнет слюной и молоком. Сеновал подобен слою гумуса и дубовых листьев, это закрытый параллельный мир, в котором Элеонора могла и хотела бы жить, но вырывается она сюда ценой самоотречения. Девочка осторожно спускается по шаткой лестнице и вздрагивает, оказавшись лицом к лицу с матерью: та стоит неподвижно, смотрит строго, недоверчиво.

– Что это ты там делала? – спрашивает она, и Элеонора чувствует дурной запах ее пустого беспокойного желудка.

Не дождавшись ответа – дочь стоит упрямо потупившись, – женщина говорит:

– Надеюсь, ты не повторяешь свои ошибки, не кормишь этих чертовых кошек? Иди в дом, пока не замерзла до смерти.

Она не двигается с места, так что малышка боязливо обходит ее по широкому кругу, оставив на снегу неверные следы маленьких ног. Крестьянка остается у подножия лестницы и не отрываясь смотрит наверх и прислушивается. Она все знает о проделках дочери, видит, что та упорствует в непослушании, хитрит, как все дети, и с самым невинным видом нарушает правила и запреты. Альфонса кормят остатками, все остальное идет скоту, который потом превращается в мясо, – и так до бесконечности. Хозяйка и помыслить не может о том, чтобы выбросить увядшую ботву от редиски или свеклы и уж тем более уделить половник пахты бродячим котам. Все должно доставаться свиньям. Даже содержимое горшков она рано утром выливает на навозную кучу – это доля земли-кормилицы, которой все пойдет впрок! Шагая назад к дому, мать раздосадованно качает головой: девчонка ластится к отцу и предпочитает его общество, как будто ждет, что он ее защитит и позволит передохнуть. С возрастом мать перестала относиться к Элеоноре как к чужой, привыкла к существованию ребенка, смирилась с мыслью о кровной связи, но между ними возникла враждебность. Они вместе начищают кастрюли, драят каменный пол, стирают белье рядом с соседками, кормят цыплят, ощипывают их, но Элеонора скрытничает, ведет себя, как детеныши хищных зверей: инстинкт добавляет им храбрости, они воруют еду у родителей, умеют предвидеть вспышки гнева старших и вовремя от них уклоняться.

Время в отсутствие отца – несколько дней кажутся ей неделями – проходит в атмосфере взаимного недоверия и привычного молчания, которое нарушают только шум ветра, крики животных и распоряжения матери, отданные приказным тоном. Женщина прекрасно видит, что Элеонора каждый день отирается рядом с чуланом, где готовится масло, а потом улучает момент, зачерпывает немного сливок и со всех ног несется на сеновал. Каждый вечер мать велит девочке читать вслух Священное Писание – ей важно, чтобы дочь была набожной и грамотной, – и Элеонора читает, ведет пальчиком по строке, спотыкаясь на слогах и словах. Мать закрывает глаза, складывает руки на груди и слушает, приобщаясь к тайне Книги. Между тем на исповедь ни она, ни Элеонора не ходят: мысли о том, чтобы доверить даже самые безобидные мысли и мелкие грешки падре Антуану, который не протрезвляется даже в праздник всех Святых, кажется ей нелепой. Между матерью и Богом нет посредников, себя же она полагает самым надежным проводником для слова Элеоноры к прощению Господа. Женщина уговаривает дочь довериться ей, покаяться, рассказать обо всех запретных мыслях. Девочка чувствует, что должна удовлетворить материнское любопытство и побыстрее с этим покончить, поэтому сочиняет истории: сквернословила, завидовала, привирала – совсем чуть-чуть. Мать упивается детскими сказками, негодует, а в конце приказывает Элеоноре произнести молитву:

«Боже мой, искренне раскаиваюсь во всех грехах, которыми я оскорбила Тебя. Я отвращаюсь от них, ибо грех Тебе противен, о Всеблагий и достойный любви Господи. Смиренно прошу Тебя: будь милостив ко мне, грешной, и прости меня. Помоги мне Твоей благодатью впредь не оскорблять Тебя и прославлять всей своей жизнью Твою святость. Аминь».

Однажды снежным утром Элеонора выскальзывает из дома, пока мать умывается, и бежит на сеновал. Холодные котята лежат на соломе, кошка вытянулась и застыла около миски с отравленными кусочками сала, рядом растекается лужица крови. Мертвые соски все еще полны молока… Элеонора прячет котят под платьем, пытаясь отогреть их у себя на животе и вернуть к жизни, а когда ничего не выходит, складывает все семейство в полотняный мешок, завязывает его веревочкой, убирает лестницу, идет на опушку рощи, выкапывает руками яму, укладывает туда мешок и засыпает землей, то и дело дуя на онемевшие грязные пальцы. Альфонс появляется в тот момент, когда она украшает холмик гладкими камнями и ветками остролиста взамен траурного венка. Пес поднимает голову, нюхает ледяной воздух и бежит по дороге в сторону деревни. Элеонора смотрит ему вслед, потом замечает вдалеке лошадь с повозкой. Она вытирает грязные ладошки о платье, начинает махать и вдруг замирает. Лошадью правит мужчина, и девочка решает, что это отец – кому же еще быть? – рядом лежит-трясется какая-то поклажа. Двуколка приближается, и оказывается, что вожжи держит незнакомец, а груда тряпья и есть отец. Он поворачивает к ней измученное посеревшее лицо, и она, преодолев оторопь, идет следом во двор. Незнакомец спрыгивает на землю, разбитый дорогой отец с трудом вылезает из двуколки, опираясь на руку крепкого парня, после чего тот распрягает лошадь и ведет ее в стойло, на которое устало махнул рукой фермер. Покрасневшее от холода лицо незнакомца, опушенное мягкой рыжей бородой, выглядит молодым, нижняя челюсть у него квадратная, руки сильные, с выступающими жилами. Маленькие, глубоко посаженные глаза зорко смотрят из-под бровей, зрачки едва различимы на фоне радужки глубокого карего цвета, волосы грязные, давно не стриженные. Отец знаком подзывает Элеонору к себе, и чужак подмечает, какие у нее шершавые руки с въевшейся под ногти грязью. Фермер касается ледяной ладонью головы дочери, чтобы приласкать ребенка (на большее он сейчас не способен), и произносит слабым голосом:

– Это кузен Марсель. Теперь он будет жить с нами. Покажешь ему, где лежат сено и дрова. Завтра я схожу за матрасом.

Дверь кухни открывается, и на порог, кутая шею в платок, выходит хозяйка. Отец доковылял до дома, и женщина молча посторонилась, пропуская его внутрь, смерила взглядом молодого человека и стоящую рядом с ним Элеонору, прячущую за спиной испачканные в земле руки. Марсель идет за девочкой, они заходят в кухню, где греется у огня отец. Мать кивает на дверь в старый свинарник, и Марсель с джутовым мешком на плече шагает через порог, наклонив голову. В квадратное помещение с земляным полом через отверстия в досках и балках просачивается серый день. Повсюду валяются ржавые косы, колесо от двуколки, мешки с древесным углем, стоят лохани с гниющей водой. Напротив каменного очага, похожего на глотку людоеда, – опускное окошко с видом на двор. Воняет крысиной мочой, трухлявым деревом и навозной жижей, затекающей из соседнего стойла. Марсель бросает взгляд на тощую чумазую девчонку. Она ведет его на сеновал, где он берет две большие охапки сена, раскладывает его ровным пухлым слоем, распаковывает пожитки, бросает поверх сена джутовую холстину, разгибается, довольно оглядывает дело своих рук и говорит:

– Принеси немного горячей воды, мне надо помыться.

Когда Элеонора возвращается с кувшином, голый по пояс Марсель стоит у разведенного огня. Девочка замирает. Она привыкла наблюдать за отцом, когда он моется, вернувшись с поля, но сейчас видит перед собой кряжистое тело с одеревеневшими от холода мускулами и идеально круглым, как глаз циклопа, пупком, окаймленным кожаной раковинкой. Низ живота покрыт рыжим пушком, исчезающим под потертым ремнем. Плечи, загривок и щеки Марселя усыпаны веснушками. Он опускает полотенце в тазик, отжимает воду в ладони. Струйки текут по рукам, капают с локтей на пол. Марсель энергично, докрасна, растирает лицо, грудь, подмышки, шею и бока, бросает посеревшее от грязи полотенце на дно посудины и протягивает ее девочке. Встретившись с ним взглядом, Элеонора краснеет, отворачивается и спешит уйти.

Марсель просыпается до рассвета. В комнате так холодно, что изо рта вырывается пар. Он потягивается, едва чувствуя онемевшее тело, нащупывает лежащие в изножье вещи – латаные полотняные штаны, майку, льняную рубаху, толстый шерстяной свитер – и одевается с открытыми, но еще не видящими глазами. По телу пробегает озноб, и Марсель идет босиком по ледяному полу к навесу над очагом, находит в золе пламенеющий уголек, дует на него, подкладывает охапку хвороста. Огонь разгорается – не сразу, нерешительно, тенью мечется по лицу человека и серым от золы рукам. В главной комнате, где еще спят родители и Элеонора, засиженная мухами масляная лампа отбрасывает на стену желтые круги. Со времени появления Марселя на ферме прошло уже много недель. Он съедает кашу, ломоть вымоченного в вине хлеба, пьет подогретый вчерашний кофе, проводит языком по неровным зубам (в щелях застряла гуща) и деснам, облизывает губы и вытирает лицо тыльной стороной ладони, оставив на бороде пыльный след. Марсель выходит во двор, и его окружает ночь. Непроницаемая темнота заглушает все звуки. Ему чудится дыхание неведомого животного. Нет, это стучит в ушах его собственный пульс, а может, потрескивает фитиль лампы. Вот-вот пойдет снег, на небе ни звездочки, ледяной воздух кусает лицо, проникает в легкие. Марсель растирает окоченевшие пальцы, сжимает кулаки, подносит ко рту и согревает дыханием.

Подбегает Альфонс, обнюхивает человека, виляет хвостом, выражая приязнь. Запах мокрой псины смешивается с ароматами ночи. Собака бежит к хлеву, ведя Марселя за собой. Он поднимает деревянную щеколду, подпирает дверь камнем. Крысы улепетывают из кормушек, потревоженные светом большого фонаря, висящего на гвозде. Кобыла дремлет на левом боку, опустив голову и расслабив нижнюю губу. Марсель гладит теплое мускулистое тело, чувствует, как отзывается на ласку кожа лошади. Две коровы серо-переливчатой масти мирно жуют сено; на перекладинах, источенных древесным жучком, дремлют нахохлившиеся куры. Марсель вдыхает запахи хлева, продолжая ласкать круп кобылы, наслаждается колдовской атмосферой мира животных, которых предпочитает себе подобным, потом идет за водой к колодцу, ясно различимому в рассеянном сероватом свете зари. Когда-то очень давно мужчины, связанные с Марселем узами крови, выкопали колодец собственными руками в том месте, которое указал лозоход – искатель подземных ключей с гибкой рогатинкой, вырезанной из орешника. Шестьдесят дней подряд люди следовали путями слепых королей по подземным галереям, разрушая ходы с вкраплениями кварца. Марсель бросает в молчаливую глотку колодца деревянную бадью с железными обручами, и родовая память выталкивает на поверхность сознания яркий образ: заступ выворачивает пласт чернозема, выемка наполняется водой, мужчина поднимает лицо к небу и издает торжествующий вопль. Марсель тянет за веревку, осторожно подтаскивает ведро наверх, и изъеденный ржавчиной шкив тихонько поскрипывает. Схватившись за ручку, он ставит ведро на край колодца. Вода колышется, черная и густая, как сироп. Марсель опускает в нее руки, подносит их к лицу, умывается, снова зачерпывает, пьет, не обращая внимания на то, как стынут испорченные кариесом зубы. Марсель возвращается в хлев, проснувшиеся животные смотрят на него, он наливает воду в каменные поилки. Кричит петух.