Чтение онлайн

Лилия извлекла из саквояжа слиток золота размером с добрый кирпич. На немой вопрос Доктора ответила:

— Мы, Принцессы, банкам не доверяем. Особенно в России, где, по словам вашего знаменитого писателя, две беды: дураки и бездорожье: Omnia mea mecum porta! Надеюсь, в сибирской глуши латынь ещё не позабыли.

— Как же, как же: всё своё ношу с собой! Известная пословица.

Трогательное прощание и отъезд Принцесс умилённо наблюдали присутствующие служащие и больные.

— Прохор! Сестричек моих домой! Меня положь туда откуда взял — приказала Лилия

— Как это, барыня??

— Свези меня туда, откуда похитил, ненадолго.

— Так это шофёр наш нужен. Я только лошадьми править умею, и как Переход совершать мне неведомо.

— Так мы его с собой пригласим.

Страсти и возмущение Белой Горы (продолжение)

Не ведали ранее крепость и городок при ней такого возмущения: блудница Лилька до бесноватости парня довела своим умением бесстыдным! Мало, что самой ею до полусмерти потешился, так ещё из дома сбег и Воеводы дочь похитил! Не иначе уже испортил девицу!

Искать дочь и злодея Прохора сам Воевода отправился. Всю дружину поднял. Вольные мужики своей охотой пошли, за ними взъярившиеся бабы потащились кто с ухватом, кто с кочергой. А Лилька своё получит. Воевода уже указ велел зачитать на плацу:

«Поутру рано взять непотребную особу Лилию под стражу, донага раздев, облить дёгтем и перьями осыпать. Доставить на плац да на лавку, заранее приготовленную, положить. Гарнизону, мужикам вольным и бабам раздать шомпола, чтобы в очередь наказывали преступницу. А сотник же должен наблюдать, не бьёт ли кто вполсилы, и, если таковых заметит, охаживать плетью нещадно. Как все с шомполами по кругу над преступницей пройдут, коль живая будет — снести в её блудную палатку да бросить на топчан. Коли помрёт, схоронить без креста на арестантском кладбище. Детей, неведомо от кого зачатых, отдать в сиротский дом, предварительно, не беря во внимание малые года, нещадно выпоров розгами: дурное воспитание выбить, чтобы не несли заразы развратной другим сиротам!»

Слушали люди указ, головами качали: не жилица на этом свете баба после такого наказания. Если сразу во время порки Богу душу не отдаст, то всё равно через малое время в муках преставится. Так и так можно могилку начинать рыть.

Сильно любил Воевода свою красавицу дочь. Лютостью исполнилось сердце на её обидчика и подстрекательницу. А кто, кроме Лилии, мог парня на такие дела надоумить? Заигралась плотскими возбуждающими игрищами, чуть сама не угробилась, а парень, в помрачении развратном, девицу непорочную вон из города себе на потеху выкрал!

***

Нашли их под утро: костерок малый горит, возле него порты сушатся, а Прохор, к дрожащей от холода Агафье приник и воет, видно новых сил набирается для разврата дальнейшего над девушкой.

Соскочил Воевода с коня, сено разгрёб — жива его доченька-голубушка. Только совсем замёрзла, поскольку злодей все одежды с неё совлёк. Завернул дочку в шубу, на ноженьки озябшие тёплые валеночки, из дома припасенные, надел. Да не медля ни минуты домой поскакал, дитятко родное отогревать.

Отец Прошкин ударами плети поднял опозорившего его навек сына с земли. Поперёк коня бросил да ускакал быстрее.

«Дочь воеводина теперь наверняка ущербная: вон в каком виде застали. Шептали люди.— Замуж такую не выдать и дома содержать срамно. Один бедняжке путь — в монастыре век вековать.

***

Воевода, домой прискакав, в тёплую горницу дочь сразу занёс, одежду, однако, подавать не велел: ждали Агафью доктор-немчина со своими инструментами и повивальная бабка. Велел им Воевода девство дочери удостоверить. Выгнала бабка всех прочь из горницы и взялись они с доктором за дело.

Оглянуться не успел воевода — крик, грохот: вылетает из закрытой только что двери, кувыркаясь, тщедушный немецкий лекарь. За ним бабка повивальная поспевает.

— Что скажешь доктор? Есть ли повреждение у моей дочери?

— Есть! Истошно завопил доктор, поднимая вверх окровавленную руку.

— Свят, Свят! — в ужасе запричитали домочадцы.

— Говори толком, немчура!

— Дочь твой, Воевода, есть сильно пофреждена! Диагноз ей — пешенство! Едва я приступить к осмотру её детородный орган, сей бешеный девица морда мне бить, об стену тело моё стучать. Да ещё кусала зубами до кровь! — Лекарь опять продемонстрировал руку, на которой чётко виднелся полукруг ровного прикуса. — Если она есть пешеный, я тоже дольжен болеть! Я на государевой службе состою, их бин военный фрач! Я ист не обязан женский орган исследовать! Ты, Воевода, отвечать будешь! Завтра губернский канцелярия доклад подам!

Послушал Воевода крикуна, взял за шиворот, да вон вывел.

— Это тебе за обиду, доктор! Не серчай! Понимать должен!

Лекарь заглянул в протянутый ему кошель, оценил достоинство монет, прикинул вес.

— Премного благодарен, Воевода. Всё тут ясно — нервы взыграли у дочь твой от пережитого. Рука она совсем мало укусала. До свадьба зажифёт! В канцелярию не пойду из-за царапины.

Выпроводив немца, пошёл встревоженный отец опрашивать повитуху.

— Я так тебе, батюшка, скажу: девка чистая, хоть проверять не допустила, многолетние труды мои так подсказывают Не было сраму! Только всё равно люди злословить будут. Знаешь, что делать?

— Уважь, матушка, подскажи!

— Накажи девицу, да не усердствуй: лозой маленечко посеки для острастки, да быстро и венчай голубков. Прохора же по своему усмотрению наказывай, он в твоей власти: хотя и только за прокорм по малости лет служит, но уже порядок знать должен. Да тоже, смотри, не усердствуй, зятя будущего пожалей.

Пойду я, батюшка Воевода, — старуха спрятала монеты, пожалованные за беспокойство. — А со свадьбой не тяни: я ведь на глазок говорю, что не было между ними ничего. А вдруг ошиблась? Внука раньше срока получишь, опять пересуды пойдут.

***

Подумал Воевода: жалко дочь, и так натерпелась. Но надо и воспитание давать. Нашел лозу, тоньше да легче выбирал, вошёл в горницу: ложись, мол, доченька разлюбезная на лавку, воспитывать тебя потребно.

Агафья даже не убоялась, легла:

— Секи, батюшка, только Прошенька люб мне и дурного ничего мне не делал. Сама я виновата, что парня так изводила! Это не он меня выкрал и в лес уволок. Я сама ему щеколду открыла, а он с горя в лес убежал. Там на сене лежал и горю предавался, а я винилась перед ним. И порты сама с него стянула и постирала, хоть и холодна уже вода в ручейке. Замуж за него пойду — век вину свою искупать буду.

— Возьмёт ли с такой-то славой? Солдатское дело простое: всыплем ему завтра хорошенько заодно с Лилькой-блудницей, да служить дальше будет, а срок придёт — какая ни-на-есть бабёнка найдется, пригреет парня.

— Батюшка! А Лильке что будет?

— Зря тебя грамоте учили, что ли, — подал отец бумагу с указом. —Читай.

— Батюшка! Это же смертельное наказание! Отмени!

— Да уж и сам сердцем отошёл, а указ-то прочитан прилюдно. По закону теперь я обязан выполнить! Сам не знаю, как быть: в позоре баба век свой прожила, в муках помирать будет. И детей, безвинных ещё, по тому же указу, пороть обязан. Сердце разрывается!