Чтение онлайн

Страховой агент.Высокий пожилой человек с седыми, очень редкими, но аккуратно зачесанными волосами; одевается тщательно, держится прямо и красиво, невзирая на возрастающую тучность. Тридцать лет тому назад в составе театральной трупы он приехал в Австралию, женился на состоятельной женщине и с тех пор перепробовал множество занятий: был и плантатором, и чиновником в правительственном учреждении, и торговцем. Сейчас репутация его подмочена: представителем страховой компании он прибыл в Алию и там прикарманил страховые выплаты. Дорожа своим добрым именем компания вернула клиентам деньги, а он избежал суда только потому, что компания не хотела скандала. Почти все время он проводит в баре гостиницы «Гранд Пасифик», способен долго и помногу пить без малейших признаков опьянения. Благодаря актерской подготовке у него манеры благородного человека — это весьма забавно, если вспомнить, что он едва избежал длительного тюремного заключения.

Реуа.Река с плоскими берегами, вдоль которых тянутся туземные деревушки и банановые плантации. Дальше вздымаются серые, окутанные дымкой горы. Не знаю отчего, но в здешних безбрежных просторах чудится что-то неуловимо таинственное и грозное. Там и сям по водной глади плывут туземцы в выдолбленных из цельного ствола челноках. В Реуе есть сахарные заводы и замызганная гостиница — одноэтажный домишко; содержат гостиницу толстяк-англичанин с толстухой-женой. Они как две капли воды похожи на владельцев какого-нибудь постоялого двора на берегу Темзы; жена чуть не целыми днями лежит в гамаке на веранде и читает романы.

Священник.Маленький старичок-француз семидесяти лет, очень энергичный; ходит в короткой обтрепанной сутане, высоких черных сапогах с отворотами и сером тропическом шлеме. Он весь высох, чисто выбритое, изборожденное морщинами лицо обрамляют длинные прямые седые пряди, глазки под красными воспаленными веками слезятся. Есть в его внешности что-то на редкость нелепое. Он бегло и охотно говорит по-английски, правда, с сильным акцентом. Ногти на узловатых искривленных пальцах обломаны. Он занимает должность директора школы; семнадцать лет проработал во Франции, потом семнадцать в Австралии, а теперь еще семнадцать на Фиджи. Знает множество языков. Родом он, вероятно, из Эльзаса. Рассказывает про своих племянников, почти поголовно священников; все они сражались во французской армии, и он с гордостью сообщает, каких наград они удостоились. Очень гордится своей школой на Фиджи, своими учениками, почти сплошь туземцами, и все еще переписывается с прежними питомцами из Австралии. В той крохотной гостинице странно было видеть, как он разглагольствует о Шекспире и Мильтоне перед двумя посетителями, с которыми случай свел его за одним столом. Ничего не понимая, они слушали его, открыв рот. На Фиджи все вызывает его восторг, он поистине кладезь познаний в том, что касается туземцев. Несмотря на преклонный возраст, от него веет неистощимой энергией.

Двое живут на Фиджи бок о бок, но на дух друг друга не переносят, не обмениваются ни словечком, но тесно связаны условиями работы. Каждый вечер они напиваются до потери сознания. Однажды в баре появляется старичок-священник, француз, много лет проживший на острове; они угощают его ужином и ведут к себе ночевать. Он рассуждает с ними о Шекспире и Вордсворте. Те двое потрясенно слушают. Спрашивают, как его занесло в эти края. Он объясняет, что был человеком чувственным, очень любил удовольствия и немало сожалел, что принял сан; чувствуя, что создан для обычного земного существования, что превыше всего ценит радости жизни, он именно поэтому и лишил себя этих радостей. Теперь он уже стар, все позади. И стоило ли, на его взгляд, так поступать, спрашивают они. В его жизни они смутно ощущают некое благородство, о котором прежде и не подозревали. Их взгляды встречаются, и они подают друг другу руки.

Встреча со стариком-священником навела меня на мысль набросать план рассказа. Но я его так и не написал.

Бау.Это крошечный островок в устье реки, окруженный рифовой грядой; он так мал, что его можно обойти за полчаса, а от другого острова его отделяет каких-то полмили. Раньше здесь была столица Фиджи, и вождь, у которого я остановился, рассказывал, что хижины так тесно прижимались друг к другу, что по улочкам приходилось протискиваться боком. Жители владеют землей на других берегах, и мужчины ежедневно отправляются туда работать, возвращаясь только вечером. Дети целыми днями плещутся в море. Хижины, квадратные или продолговатые, делаются из травы; в них нет окон, двери деревянные. Внутри, как правило, висит занавеска из коры — нетканого материала, изготовляемого из древесной коры, — разделяя помещение на две части. Принимавший меня вождь был племянником последнего короля и членом законодательного совета; красивый старик, рослый и сильный, держался с большим достоинством. Ходил в коротких белых штанах и сетчатой майке.

Сидячий танец острова Фиджи. На земле сидят четыре одетые в белое девушки с зелеными венками на шее и цветами красного жасмина в волосах. Запевала заводит причудливую песню, ее подхватывают остальные девушки и сидящие позади мужчины, а танцовщицы принимаются раскачиваться всем телом, подчеркивая ритм движениями рук и пальцев. Танец этот безрадостен и уныл.

«Галун».Корабль принадлежит компании «Юнион С.С.» и ходит из Окленда в Апию с заходом на Фиджи и в Тонга. Эта заросшая грязью, построенная тридцать шесть лет назад посудина водоизмещением в тысячу двести тонн теперь кишит крысами и тараканами, но еще крепка и прекрасно держится на воде; здесь всего одна крайне примитивная ванная комната, ни единой курительной, а каюты запакощены. Когда я плыл из Сувы в Окленд, шхуну загрузили бананами, штабеля ящиков громоздились на корме; вдобавок на судно набилось множество пассажиров: детей, возвращавшихся из Алии и Сувы в новозеландские школы, солдат, ехавших в отпуск, и неопределенного вида публики, что путешествует по Тихому океану. Второй класс предназначался для туземцев, а потому первым классом ехал очень разный и странный народ; страннее всех прочих был высокий очень худой краснолицый человек с крупными чертами. На редкость опрятный, одетый в длиннополый черный сюртук, он в одиночестве ходил по палубе, ни с кем не разговаривал и, то и дело сплевывая, беспрестанно курил; он вез с собою двух больших попугаев в клетках. Загадочная личность, невозможно было понять, откуда он и куда едет, чем занимается и какого он роду-племени. Что-то в нем наводило на мысль, что это лишенный сана священник.

Тонга. Адвентист. Маленький глухой старичок, проживший на острове тридцать лет. Ютится один, в полной нищете, почти незнаком с соседями, которых презирает как низшую касту. Себя считает обласканным Божиим благоволением. В жизни у него все складывалось хуже некуда. Жена умерла, дети пошли по плохой дорожке, кокосовая плантация не оправдала ожиданий. Он же считает свои беды крестом, возложенным на него Господом в знак особой милости, хотя совершенно очевидно, что большей частью он сам в них повинен.

Папеэте.Когда корабль подошел к прогалу между рифами, вокруг собрались акулы и поплыли за нами в лагуну. В лагуне был полный штиль, вода прозрачная. У причала стояли несколько белых шхун. Встречать корабль собралось множество народу — пестро одетые женщины, мужчины в белом, синем или хаки. Яркая разноцветная толпа на залитой солнцем набережной выглядела чарующе нарядной.

Вдоль берега за длинным рядом старых деревьев с густо-зелеными кронами, среди которых, оттеняя их зелень, то там, то сям пышно пламенеют цветы flamboyant, [14] расположены магазины и учреждения. Зданию почты, конторам французской пароходной компании «Компани наваль дель Осеани» не свойственна скучная деловитая строгость, присущая подобным сооружениям на островах Океании; напротив, их отличает вычурная, по-своему привлекательная помпезность. От набережной, обрамленной великолепными деревьями, веет чем-то французским, вызывая воспоминания о крепостных валах в провинциальных городках Турени. Да и весь Папеэте, несмотря на английские и американские магазины, китайские лавки, кажется неуловимо французским. Он привлекает ухоженностью и отсутствием суеты. Чувствуется, что люди здесь и впрямь живут, а погоня за барышом тут не так заметна, как на островах, принадлежащих Англии. Дороги хорошие, как многие дороги во Франции, и так же прекрасно содержатся; они обсажены деревьями, бросающими благодатную тень. Возле пляжа, под сенью гигантского мангового дерева, рядом с которым пышно разросся бамбук, стоит кирпичная прачечная; точно такие же я видел неподалеку от Арраса; получившие передышку солдаты стирали там свои рубахи. Здешний рынок вполне мог бы оказаться в какой-нибудь крупной французской деревне. Однако несомненный налет экзотичности, свойственный в целом Папеэте, придает рынку большое своеобразие.

Помимо таитянского наречия, здесь все пользуются и английским, и французским. Туземцы говорят по-французски, глотая окончания, а их акцент напоминает выговор русских, приехавших в Париж изучать язык. Каждый дом окружен садом, запущенным и диким: сплошное переплетение деревьев и немыслимо ярких цветов.

Таитянцы по большей части носят брюки, рубахи и огромные соломенные шляпы. Кожа у них, пожалуй, светлее, чем у большинства полинезийцев. Женщины ходят в просторных белых платьях без пояса, но многие одеты в черное.

Гостиница «Тиар».Расположена на окраине, примерно в пяти минутах ходьбы от таможни, и, выйдя за ворота, сразу оказываешься за городом. Перед гостиницей небольшой, полный цветов парк, окруженный живой изгородью из кофейных кустов. Позади двор, где растут хлебное дерево, авокадо, олеандр и таро. Если на обед хочется грушу авокадо, срываешь ее прямо с дерева. Одноэтажная гостиница со всех сторон обнесена террасами, одна из которых служит столовой. Есть небольшая гостиная с вощеным паркетом; там стоит пианино и обитая бархатом мебель с гнутыми ножками. Номера тесные и темные. Кухня находится в маленьком, стоящем на отшибе домике, там целыми днями сидит мадам Ловиана, надзирая за поваром-китайцем. Сама прекрасная повариха, она очень хлебосольна. Любой из соседей, проголодавшись, может прийти в гостиницу и его накормят. У Ловианы, метиски лет, вероятно, пятидесяти, очень белая кожа. Это женщина невероятных размеров. Она не просто толста, она огромна и бесформенна; одета в длинный розовый капот и маленькую соломенную шляпку. Мелкие черты ее лица не расплылись, но подбородок совершенно необъятный. Большие карие глаза подернуты влагой, а выражение лица приветливое и искреннее. Она охотно улыбается и от души подолгу хохочет. По-матерински заботится о молодых, и когда мальчишеского вида кладовщик с «Моаны» сильно напился, она на моих глазах подняла со стула свое грузное тело, вынула у парня из рук стакан, чтобы он больше не пил, и отправила сына доставить его прямиком на корабль.

Гардения «Флорида»— это национальный цветок Таити, маленькая белая звездочка, расцветающая на кустах с пышно-зеленой листвой и обладающая особым сладким будоражащим ароматом. Из нее плетут венки, ее втыкают в волосы, носят за ухом; в черных волосах туземок она сияет ослепительно ярко.

Джонни.С первого взгляда и в голову не придет, что в нем течет туземная кровь. Ему двадцать пять лет. Это довольно плотный молодой человек с курчавыми черными, редеющими со лба волосами и с чисто выбритым мясистым лицом. Он легко возбуждается и много жестикулирует. Речь очень быстрая, голос то и дело срывается на фальцет, говорит по-английски и по-французски бегло, но не слишком правильно, со странным акцентом; родной его язык таитянский. Когда он перед купанием переодевается в парео, в Джонни сразу проявляется туземец, и только цвет кожи выдает наличие в нем крови белого человека. В душе он таитянец. Любит здешнюю еду и обычаи. Гордится своей принадлежностью к местному племени и совершенно не испытывает ложного стыда полукровок.