Чтение онлайн

Столкнувшись с небывалым единством шахтеров, оккупантам пришлось отступить. Гитлеровцы не решились призвать на помощь армейские части и не досчитались 100.000 тонн угля. Неплохой вклад в дело борьбы с захватчиками! И всё это рядом с тем же Дижоном, в котором разместилась резиденция "Милитер Фервальтунг Норд-Ост Франкрайх" (Военное управление Северо-восточной Франции). Администрацию гитлеровцев дублировал комиссар Марсак, убежденный вишист, ярый сторонник Лаваля и заядлый антикоммунист. Да-а, его надо опасаться! В Северной зоне в начале года было убито шесть офицеров и солдат вермахта. Группа франтиреров во главе с Дебаржем атаковала стратегически важный мост у местечка Сезарини. Уничтожили двух часовых, захватили их оружие. Две недели спустя та же группа успешно напала на резиденцию гестапо в городе Аррас. В Южной зоне 20 марта тишину города Перпиньян оборвал мощный взрыв: заряд динамита превратил в развалины вербовочный пункт "ЛВФ". В нем призывали французскую молодежь записаться добровольцами на Восточный фронт. Началась и "рельсовая война". Диверсии на железнодородном полотне в треугольнике Малоней-Аргей-Соттвиль, на линии Амьен-Шербур. Вражеские составы с техникой и живой силой летят под откос. Рост диверсий вынудил оккупантов создать постоянно действующие ремонтные бригады и поезда.

Разумеется, всё это обозлило врага. В Париже и во всей Северной зоне вновь запестрели "Ави-Беканнтмахунг" - и с сообщениями о новых экзекуциях- расстрелах заложников. Облачив себя в тогу "верховного судьи", Гитлер ввел драконовские репрессии. Викки говорила, что гонения оккупантов на евреев и коммунистов значительно упрочили позиции Гитлера в реакционной среде. А в народных массах?
– Чем ожесточенней становились репрессии, тем сильней сплачивался народ, исполненный гневом к варварам. И естественно: в умах стал зарождаться вопрос: -"Не я ли на очереди попасть в списки расстрелянных?". Кристиан Зервос сказал, что мнения в народе все же разделились: одни считали, что репрессии гитлеровцев - следствие актов Сопротивления, и поэтому предавали его анафеме. Другие - наоборот, что, мол, именно жестокость оккупантов вызвала законное противодействие, хоть, правда, и приходится за него расплачиваться. Но рассуждения, - что было в начале: курица или яйцо?- не меняли положение: оккупанты хватали заложников и расстреливали их десятками и сотнями.

Не было блестящим и военное положение на фронтах, хоть зима 1941-42 года и приостановила их активность. В конце года Германия и Италия объявили войну Соединенным Штатам. Сингапур и Ява были захвачены японцами. Роммель продолжал наступление в Триполи и угрожал Египту. Второго фронта в Европе по-прежнему не было. Но была и обнадеживающая новость: на референдуме Канада вынесла решение об отправке контингента войск за пределы доминиона. Значит, антигитлеровский блок пополнится новыми резервами! Ну а самым для нас главным было то, что Гитлера отбросили от Москвы и что его похвальба справлять Новый Год в гостинице "Астория" в Ленинграде провалилась с треском...

Поезд останавливался часто. Одни пассажиры сходили, другие заходили. Сменялись и попутчики старушки. Лишь она одна осталась в том отделении, где лежал наш сверток, и была единственной свидетельницей, знавшей, кому он принадлежит. Уже около полуночи. Затих гомон в вагоне. Стало клонить ко сну, и мы Мишелем договорились подремать поочередно: нельзя упускать из виду наш груз. Первым- я. В одном из отделений, чуть потеснив пассажиров, я примостился на краюшке скамьи, у коридора. Спать сидя мы привыкли. Я почти тут же погрузился в приятную дрему...
– ...Знаешь, Жак, я бы никогда не подумал, что русские...- будто издали, сквозь перестук колес, донесся до меня обрывок фразы: попутчики, решив, видимо, что я крепко уснул, продолжили прерванный моим появлением разговор. И этот полушепот, слово "русские", насторожили меня и отогнали сон.
– Болван!.. Не Жак, а Реймон. Сколько раз нужно повторять? Для бошей я Реймон!
– послышался ответный встревоженный шепот.
– Извини. Но мы же среди своих: ты же слышишь, как этот парень посапывает? Так вот, я бы никогда не подумал, что Советы договорятся с Гитлером. Оказалось, что пакт - лишь желание выиграть время. Он и действительно был противоестественным...
– Сейчас это легко говорить. А тогда?.. "Выиграть время, выиграть время.". А руки Гитлеру развязали! И сколько это крови стоило? А урон престижа? Так или иначе, раз русские несут сейчас основное бремя войны, то и нам бездействовать нельзя. Впрочем, у нас не ждали этого 22 июня, чтобы начать войну с агрессором. Были, правда, дураки, - хотели с ними якшаться,- вздумали обратиться за разрешением издавать "Юманите"!.. Помнишь, мы читали обращение от 10 июля: "Никогда такой великий народ, как наш, не станет рабом!" Его подписали Торез и Дюкло...
– Тс-с-с, тише ты!
– зашептал третий, сидевший рядом. Я почувствовал, что он подозрительно покосился в мою сторону, и тут же постарался, чтобы мое дыхание было по-прежнему ровным. Голос продолжил: - Пара идиотов! Вы боитесь произнести ваши имена, а сами произносите известные всему миру, за которые запросто можно угодить в каталажку... А 26 августа, помнишь, было написано: "За единение французской нации против гитлеровской агрессии!"? Мы не должны повторять ошибок прошлого, когда в одну кучу ссыпали фашистов и буржуазную демократию. И все-таки на Даладье, Блюма и Рейно была возложена решающая и ответственейшая роль. А они?
– Проложили Гитлеру дорогу в Европу, к нам. Будто не знали, что дорога на Украину пройдет через Париж... Они оказались командиром крепости, к которой подступал враг. Но как поступили: отдали ему без боя редуты, а их защитников посадили за решетку...
– Да, теперь мы платим за всё... А тут еще "старый петэн" (он произнес это так, что послышалось "старый перд."), да и Лаваль... Нет, давно пора начать драку, чтобы смыть и этот позор!
– Вам легко трепаться!
– вклинился в разговор голос молчавшего до тех пор пассажира у окна: - А каково мне? У меня ушел сын. Куда?
– не знаю, но догадываюсь. Теперь того и жди, нагрянет полиция. Или гестапо... Тогда прости-прощай! И меня, и дочь, всю семью, - всем будет крышка... Когда же откроют этот Второй фронт? О-ох-ох, дела наши, Господи!.. Во вздохе послышались нотки неимоверной тоски, безысходности, одновременно надежды: вдруг услышит внятный, определенный и успокаивающий ответ. Нет, такого ответа дать никто не мог. И я понял, почему так трудно начинать борьбу: страх, оправданный страх за судьбу семьи!
– Ходят слухи, что советский посол в Лондоне... как бишь его?.. Бо-го-мо-лёф? (Произнес он по слогам трудную для него фамилию). Да, верно: Бого-молёф. Так вот, будто он встречался с Де Голлем, предложил союз со "Свободной Францией"...
– Твои сведения устарели: в декабре прошлого года "Свободная Франция" переименована в "Национальный Французский Комитет". Советский Союз признал Де Голля руководителем эмигрантского правительства. У нас с Россией одна цель: изгнать из наших стран оккупантов. Да и генерал раздражен поведением англичан и американцев. Как те, так и другие не блещут благородством. Вот только идейные разногласия слишком сильны...
– При чем тут разногласия? Впрочем... взять хотя бы того же Черчилля. Он признался, что уже двадцать пять лет является последовательным противником коммунизма...
– Но тут же добавил, что, мол, несмотря на это, опасность, которая нависла над Россией, угрожает, мол, и Англии и США. И что, мол, дело русского, защищающего свой дом - дело каждого народа...
– Конечно. Мы сейчас с русскими в одной упряжке, в одном окопе, и у каждого из нас свой сектор обстрела.
– И всё же, как насчет Второго фронта?
– не унимался тот, у окна.
– Политика Черчилля одна: ждать, пока боши и русские взаимно себя не обескровят. А тогда можно будет "чужими руками каштаны из костра выгребать!".
– Знать бы хоть, где тайные склады с оружием, о которых так трезвонят из Лондона!.. Собеседники умолкли. Да, если бы знать! А среди их охраняющих наверняка найдутся порядочные люди. Насколько бы эффективней стала борьба! А то, подумаешь, пара каких-то автоматов: риск огромный, а толку?
– капля в море!

Переждав для верности еще немного, я сделал вид, что просыпаюсь. Потягиваясь и зевая вышел в коридор. Нашел Мишеля. Вкратце передал услышанное.
– Ты не шутишь?
– удивился он и с подозрением посмотрел на меня: - Надеюсь, хватило ума не встревать в болтовню?
– За кого ты меня принимаешь?
– То-то и оно. Мы не имеем права рисковать. Думаю, сам убедился, какие бывают олухи? А еще "Реймон" называется!
– и Мишель, недовольно покачав головой, пошел вздремнуть. Светало. Новые пассажиры спать не укладывались, и их тихие разговоры, сливаясь с гомоном просыпавшихся, нарушили царившую ночную тишину.

На одной из очередных остановок, у станции Талан, в вагоне засуетились более обычного, и он заметно опустел. Не на следующей ли ожидается проверка? И я поспешил к своем другу.
– Какая сейчас станция?
– обратился встрепенувшийся Мишель к соседу.
– Дижон. Заскрипели тормоза. Мишель бросился к окну, но тут же отпрянул. Выглянул и я: по всё медленней проплывающему перрону парами стояли фельджандармы. Каски, традиционные плакетки на цепях на груди{30}, автоматы. Я прихватил чемоданчик, и мы вышли в коридор. В некоторых отделениях, как и в том со старушкой, окна были опущены, оттуда веет приятной прохладой. Наша старенькая попутчица, как и ее спутники, не спешат. Но многие повыскакивали в коридор и нетерпеливо жмутся к выходу. Поезд остановился. Хлопнула дверь и, потеснив назад толпу, в проеме тамбура показалось два стража "Нового порядка".
– Ваши документы! Что у вас тут?
– стандартно началась проверка, осмотр багажа. В такие моменты мне всегда кажется, что ищут именно меня. Фельджандармы всё ближе и ближе подходят к "нашему" отделению. Туда же, подталкиваемые сзади пассажирами им навстречу, приближаемся и мы. Один из фрицев, решив почему-то, что мы собираемся прошмыгнуть мимо, перегораживает путь: - Хальт! Папире!
– Я - вольнонаемный рабочий.
– по-немецки представляется Мишель и с самым заискивающим видом протягивает свой "Фремденпасс". Услышав родную речь, фельджандарм явно удивлен. С интересом вглядывается в моего друга, затем в корочки его документа.
– Ах зо... Ист гут, ист гут!
– явно теплеет его настороженный взгляд.
– А это мой друг.
– указывает на меня Мишель. И я, протянув мой документ, в свою очередь начинаю изощряться в знании немецкого и в комплиментах.
– Мне так понравилось у вас в Германии!
– поддерживает меня Мишель: - Какая удивительная чистота! Какой непревзойденный порядок! Один ваш Берлин чего стоит! Опять поеду туда. Вот с этим другом. Заберем его вещи и... да здравствует Германия! Всё это происходит у отделения со старушкой. Чувствую: и ее спутники, и те, что сзади нас бросают в нашу сторону недоброжелательные взгляды. Это, признаюсь, коробит, и мы умеряем свой пыл. Кажется, фельджандарм "созрел" и готов нас пропустить. "Не рискнуть ли?" - и я начинаю подаваться поближе к заветному свертку. Еще мгновение, и он бы был в моих руках.

В этот момент перед нашими глазами предстает второй страж, закончивший осмотр предыдущего отделения. Бросив на нас придирчивый взгляд, он указал на чемоданчик: - Вас ист дринн? (Что внутри?) Лишь после осмотра мы услышали долгожданное: - Можете проходить! На секунду приостановились. Нет, взять сверток и пронести его мимо такого ретивого жандарма не удастся! С сожалением смотрю в его сторону, затем невольно опускаю глаза вниз: старушка недоуменно уставилась в меня! Тороплюсь опередить ее возможное напоминание, выражаю свою безысходность, слегка развожу руками, пожимаю плечами и, как-то само получилось, подмигиваю. Успеваю заметить, что собравшаяся что-то сказать, она сдерживается и демонстративно отворачивается к открытому окну. До сих пор перед глазами то, что произошло несколькими минутами позже. Возможно, наша, умудренная жизненным опытом попутчица, единственная, кто знал, кому принадлежит сверток, о чем-то догадалась. Война, тяжелые времена, надменность, лицемерие и жестокость "завоевателей", к которым кроме "бошей", добавилось много не менее брезгливых и обидных кличек, как "гренуй" - лягушки, "фризе" - стриженные и др. менее литературных, - всё это приучило быть сдержанней, наблюдательней и осторожней. Во всяком случае, не столь скоропалительными в вынесении суждения, как раньше. Дали себя знать и чисто галльские тонкость души, находчивость и сообразительность. Видимо, старушка поняла, что неспроста избегали мы заходить в ее отделение за всю долгую ночь. А чем объяснить наше странное и не совсем искреннее заигрывание перед бошами? Старушка явно догадалась, что в свертке что-то, о чем не должны знать проверяющие. А раз так, то надо помочь ребятам! Так или иначе, но как только на перроне поравнялись с "нашим" окном, где, как видели, всё еще копошились фрицы, мы неожиданно были остановлены окриком: - Эй, молодые люди! А ваш сверток? Вы же его забыли, держите!
– и старушечьи руки протянули нам из окна этот явно тяжелый для них груз. Не знаю, как Мишель, но я покрылся противной испариной: на перроне находилось много закончивших проверку фрицев. Вслед за старушкой в окне показалась и голова одного из жандармов. Он было сделал жест, словно стараясь ее остановить. Но сверток был уже в руках Мишеля. А благородная женщина затараторила что-то о нынешних юношах-растеряхах, призывая в свидетели оторопелого гитлеровца. Поблагодарив ее и помахав одураченному стражу, степенно и не торопясь мы стали удаляться. Как трудно было остановить ноги, порывавшиеся помчать нас во всю прыть! Казалось, что мы ползем со скоростью неповоротливой старой черепахи. Но вскоре ворота вокзала поглотили нас. Уф, пронесло! В душе я ругал руководство: ведь должно же было оно знать, что именно в эти дни, на Первое Мая, оккупанты будут сверхпридирчивы, или не должно?! И лишь по воле случая, благодаря мудрости незнакомки, всё сошло благополучно.
– Итак, - отметил Мишель, когда мы садились в поезд-омнибус, следующий на Клер-валь: - Мы везем двойной первомайский подарок: от парижских франтиреров и от этой замечательной старушки. Да хранит ее Бог на вечные времена и многая ей лета!

Люди во Франш-Конте прибывали со всех сторон. Горная, лесистая местность, оазисы малых и больших лугов и пастбищ, обилие источников с прекрасной водой, отдаленные фермы, к которым вели лишь узенькие тропки, - всё это способствовало предоставлению убежищ тем, кто в них нуждался. Были здесь беглецы из плена, концлагерей-интербригадовцы; было много и французских юношей из разных уголков Северной зоны, пожелавших быть подальше от оккупантов. Здесь стали образовываться первые отряды макизар - французских партизан. Подпольщики и сочувствующие из местного населения прятали беглецов, кормили, по цепочкам переправляли на отдельные фермы, всегда нуждавшиеся в сезонной рабочей силе, в леса.

Одним из интереснейших здесь людей был Пьер Вильмино. Под натиском гитлеровцев, вместе с отрядом французской армии ему пришлось укрыться в Швейцарии. Вскоре после капитуляции, он вернулся к себе в Клерваль, городок на реке Ду. В его душе болью разливались картины панического бегства и горечь поражения. Нет, раз не удалось противостоять врагу солдатом, необходимо бороться с ним другими путями. Он - француз, любит Родину, но она оказалась под каблуком, под игом захватчиков. Юная душа не могла смириться с таким положением вещей, требовала действий. Но чтобы сражаться необходимо оружие. Он запомнил места, куда отступавшие солдаты бросали свое оружие, амуницию. И вот, вместе со своей невестой Ивон он часто отправляется, якобы, на рыбалку. Ныряет в ледяные воды Ду и со дна выуживает винтовки "Лебель", ящики с патронами, мины, гранаты... Сосед-оружейник помогает приводить оружие в порядок, сушит, ремонтирует, смазывает. В нескольких береговых гротах, а также и в том, где его отец-виноторговец хранит бутылки с вином, Пьер Вильмино маскирует склады с оружием. А оно скоро должно пригодиться: раз уж у тебя висит ружье, то оно, рано или поздно, а выстрелит! Вокруг Пьера концентрируется и разрастается кружок молодых единомышленников, горящих желанием внести вклад в дело борьбы с захватчиком. Созданные им небольшие группы стали разрастаться в роту из двух отрядов. Один - "седантер" - оседлые или "легальные", под его личным командованием. Он в нем стал "лейтенантом Ноэлем". Его бойцы днем работали на заводах и фермах, а ночью проводили боевые операции против оккупантов, саботаж на работающих на них предприятиях.

Второй отряд - "летучие" - действовал по всей территории Франш-Конте и департамента Кот д'Ор. Им стал командовать недавно появившийся здесь и познакомившийся с Вильмино "капитан Анри". Сюда нас и отправили в качестве "офисье д'энстрюксьон" - инструкторов по обучению молодежи обращению с огнестрельным оружием. Каких только марок и систем здесь не было! И казалось, не столько стволов, сколько именно их систем! Старинные и современные, кольты, наганы, браунинги и "зельбстладеры", вальтеры, парабеллюмы и дамские револьверы "бульдоги"... Мы показывали, как их разбирать и собирать, их устройство, учили целиться. Да и самим пришлось подчас учиться: всего не знали, и капитан Анри терпеливо инструктировал нас. Он поистине был знаток. Анри, наш командир, наш мозг... Зная некоторые эпизоды из его жизни, я ему удивлялся, им восхищался. Когда он, раздевшись до пояса, умывался, на его жилистом сухощавом теле я увидел страшные рубцы - память об Испании. Был он всего на год старше меня, а уже столько отметин! Член Союза коммунистической молодежи он,- настоящее его имя Пьер Жорж,- в 1937 году помчался защищать Испанскую республику. Ему не было и семнадцати. Целый год его не пускали в бой. Став адъютантом штаба, он передавал приказы на передовую. Однажды он прибыл на место назначения. Там все офицеры убиты, а фашисты наседают. Собрав оставшихся в живых солдат, он с криком "Но пассаран!" повел их в атаку, отбил наседавшего врага. Но сам был скошен пулеметной очередью. Прибывшая подмога нашла его истекающим кровью в груде тел. Думали, не выживет. Выжил! На носилках его переправили обратно во Францию. Он уже имел чин лейтенанта и звание инструктора Эскуриала, был награжден медалью "За независимость". Ему было всего девятнадцать. "Самый юный боец Интербригад" предстал перед друзьями-парижанами в ореоле славы. Вскоре его сажают в тюрьму. Бежит. В годы оккупации, под кличкой "Фредо", он восстанавливает молодежные организации в Лионе. В Марселе он водружает красные флаги над городом: один - на фермах моста, второй - на шпиле церкви. На Корсике перевоплощается в полицейского агента и производит "обыск" с целью найти ротатор. На нем он вскоре печатает свой "Авангард". Именно в этой листовке был призыв от 10 июля 1940 года за подписью М.Тореза и Ж.Дюкло к населению встать на путь борьбы с агрессором.

За голову Пьера - "Фредо" назначена высокая награда, и руководство ФКП (Французской компартии) возвращает его с юга в Париж. Здесь, на станции метро Барбэ-Рошешуар, среди бела дня, раздался его выстрел, всколыхнувший всю Францию: 21 августа 1941 он застрелил немецкого офицера, положив этим начало вооруженной борьбы французского народа против оккупантов. Гестапо, агенты полиции сбились с ног в его поисках. И он нарывается на засаду, но ловкий удар головой в живот опешившего агента, и он благополучно скрывается. Руководство переправляет его во Франш-Конте, где мы и встретились. Естественно, большую часть эпизодов из его жизни мы в то время еще не знали. Пожалуй, и не оправдывали бы. Однажды Анри вручил нам "Учебник легионера", Мишель возмутился: - Зачем нам такая пакость? Мы стать легионерами не собираемся!
– А вы всё-таки ознакомьтесь!
– строго ответил Анри: - Там есть много полезного... Кроме того, когда борешься с врагом, не вредно изучить его заранее!
– и дружески похлопал Мишеля по плечу. Как оказалось, под таким названием, даже с укаанием адреса ЛВФ, было замаскировано руководство военного штаба франтиреров. {31}