Чтение онлайн

Утром следующего дня мы были на рю Дарю. Вошли во двор, поднялись по ступенькам в церковь. Разгар молебна. Пахло ладаном. Молились, крестились и отдавали поклоны многочисленные прихожане. Нет, здесь разговаривать, спрашивать - неприлично. Прежде всего здесь молятся о России, о ее спасении. Впервые мы среди такой массы русских. Помолившись, вышли во двор. Тут тоже много народу. На наши расспросы нам показали мать Марию. В монашеском. Возраст?
– Какой возраст может быть у монашенки?! Когда мы ей сказали, что прибыли из Ля Рошеля, она кратко ответила: - О вас мне сообщали.
– и попросила подождать. Через несколько минут она подошла с пожилым мужчиной: - У меня сейчас битком, как вы знаете.
– закончила она с ним разговор: - А эти молодые люди - из Югославии. Мужчина представился: - Полковник Приходькин. Выслушав нашу одиссею, он согласился взять нас к себе.

Я понял, что мы - не первые, и что у матери Марии хорошо налаженная связь и организация по приему и спасению тех, кому грозят арест и гибель. Довольно-таки опасная работа, требующая большой храбрости и самоотверженности. И я с благодарностью вспомнил о наших благодетельницах из Ля Рошеля. Все эти люди действительно занимались рискованным делом, не думая о личном благе. Они не только "сетовали"!.. В доме, где жила семья Приходькиных, на рю Вийемен в 14-ом округе, мы познакомились с его дочерью Екатериной Борисовной. Она взялась обучать Михайла и Николая французскому разговорному языку. Затем к ней присоединилась и ее подруга Мария Златковски. Судя по фамилии, я решил, что она - полька. Лишь намного позже я узнал, что она была грузинкой.

Обе знакомили нас с Парижем, показывали улочки, кварталы, но главное - проходные дворы, через которые бы мы, в случае облавы, могли скрыться. Благодаря им, мы были обуты и одеты. Вид у нас стал вполне "парижский". Одеть таким образом троих оборванцев, как мы, стоило огромных средств. Сейчас мы неплохо вписывались в окружающую среду. Стали посещать знакомых этой семьи. Через врача Зернова, мы познакомились с Верой Аполлоновной Оболенской, умной и очаровательной, жизнерадостной женщиной. Борис Зернов, когда меня свалил приступ тропической малярии подхваченной мной в лагере на болоте - в Секелаже, быстро поставил меня на ноги. Но сколько пришлось проглотить препаратов хинина! По мужу, Вера Аполлоновна была княгиней. Его самого мы никогда не видели. По вопросам, которые мне задавала Вера Аполлоновна, я определил, что встреча и знакомство с ней - не случайны. "Викки" - так звали её все и так представилась она нам - интересовалась каждой мелочью нашей прежней жизни. Вопросы свои задавала она подчас шутливо и ненавязчиво, с удивительной душевностью откликаясь на всё нами пережитое. Отличное качество - уметь слушать собеседника! И Викки владела им преотлично. Но о цели столь обстоятельного разговора в первый день встречи не было ни слова. То, что она- княгиня, мы узнали несколько позже от Марии Златковски.

По Югославии, я знавал многих русских князей, генералов. Большинство из них были несколько надменны и чопорны, в основном критически, скорее зло, относившимися к Советскому Союзу. И жили они особняком, в собственном кругу. Мечтали о троне, о возврате империи, а соответственно - об утерянных имениях, положении и привилегиях. Вспоминаю случай в магазине на улице Князя Михаила в Белграде. Заходит туда русский генерал в полной форме, просит дать ему "йоргован". Продавец отвечает, что в его магазине продают лишь постельные принадлежности, а не цветы. А генерал настаивает: "Вот я и прошу йоргован!". Я понял, что генералу нужен не "йоргован" (сирень), а "йорган" - одеяло. Он перепутал эти два слова. Я объяснил это продавцу. Конфликт был исчерпан, но меня поразило бурчание выходившего с покупкой генерала: -"Какая дикая нация! Уже двадцать лет, как мы здесь, а они до сих пор не научились русскому языку!". Так вот, Викки - полная противоположность таким людям. Да, такую замечательную женщину было за что уважать, и не случайно она оказалась среди тех, кто занялся нашей судьбой. Я заметил также, что среди Зерновых и их знакомых она пользовалась особым авторитетом. Часто у них проскальзывало: -"А что скажет Викки?"... Но это было совсем не то, что в "Горе от ума" ("О, Боже мой, что станет говорить княгиня Марья Алексевна!").

На одну из встреч, с Викки пришло двое незнакомых. Они долго говорили с нами о Движении Сопротивления, его задачах. Один из них почти все время молчал, лишь слушал, и плохо мне запомнился. А вот второй, Кристиан Зервос, грек по национальности, запомнился хорошо, тем более, что в дальнейшем мы часто с ним встречались. Викки и Кристиан знали о нас всё: и об организации и подготовке побега из плена, о моем знании языков. Более того, деньги для нас старушкам в Ля Рошели, послали они. Знал Кристиан и о нашей встрече с "очкастым" и Пьером на рут де Шуази, о Варанжевилле и Ковальском...

В моей голове всё перевернулось вверх тормашками! Оказалось, что люди, связанные между собой общей идеей борьбы с фашизмом, окружали нас всюду. И мы, словно по цепочке, попадали туда, куда надо, всегда были под опёкой, нам в нужный момент протягивали руку помощи. И многие из них даже не догадывались, что работают в одной и той же, хорошо законспирированной, подпольной организации, тем не менее являясь ее звеньями. Как мне позже стало известно, организация эта называлась "OCM" - "Organisation civile et militaire" - "Гражданская и военная организация". Один Кристиан Зервос являлся ее связующим звеном с другой организацией - "MOI" - "Main-d'oeuvre immigr'ee" - "Рабочих-иммигрантов". Зервос расспрашивал меня и расспрашивал: как я отношусь к коммунистам, об учебе в Белградском университете и в военном училище... А когда услышал ответы, сказал, глядя мне пристально в глаза: - Думаем, подойдешь для работы здесь...

Я насторожился, не поверил. С моими знаниями Парижа! Но Кристиан на мои доводы не обратил внимания, а пригласил к нашей беседе Викки. Та мило улыбнулась и сказала: - Вижу, вы друг другом остались довольны. Не боги горшки обжигают! Вы хотели воевать солдатами. Но ты, Алекс, можешь и должен делать большее. Твоя работа с нами принесет врагу намного больше ущерба, чем сотни простых солдат! Зервос добавил: - Это сейчас необходимо. Тебе предстоит серьезное задание, и мы уверены, что с твоими опытом и смекалкой ты с ним справишься. Мог ли я возразить, тем более, что мне оказывают подобное доверие? Николая и Михайла куда-то увели, на прощанье мы обнялись. Было горько: с ними я был в училище, с ними был в плену, с ними бежал, протопал через всю Францию, с ними... уходила часть прожитой жизни. Я же вернулся к Приходькиным. Как одиноко стало без друзей! Что будет с ними? Куда их определили? Встретимся ли еще?..

На следующий день мы с Катей Приходькиной отправились в магазин "Юнипри", где я сфотографировался в автомате "фотоматон". Минут через десять, впервые за столько времени, я держал в руках свои еще сырые фотографии. Их у меня забрали. Через несколько дней мне вручили "карт д'идантитэ" и "сертифика де домисиль" - справку о парижской прописке. Так, через Викки я окончательно вступил в Движение Внутреннего Сопротивления. Началась жизнь под первой чужой фамилией... {20}

...Я встал и вновь затоптался по холодильнику. Холод скрутил меня так, что я переставлял негнущиеся ноги как автомат, рывками и чуть ли не со скрипом в суставах. Ступни уже ничего не ощущали. Особенно после того, как в них резко кольнуло. Я сообразил, что их немедленно надо растирать. Присел и занялся массажем. Хоть меня и колотило, как в лихорадке, но теперь у меня появилось занятие. И всё же, странное это состояние,- когда кажется, что душа живет собственной жизнью, будто отдельно от тела! Той жизнью, что осталась за пределами этих бетонных стен... Не к смерти я готовился. Чтобы выжить, мне предстояло "расколоться". Это - основное, о чем я сейчас думал. И, припоминая всё, что предшествовало моему превращению в "Георга Соколова", я пришел к выводу: об этом периоде гестапо не могло узнать. А вдруг Мария Златковски и Катя арестованы? Нет, не может того быть! Но меня-то арестовали?! За что? Какой именно "шпионаж"? А может... Нет, всё равно не могу понять! С Приходькиной я давно не имел никаких контактов: связь с ней прекратилась еще после моего первого отъезда в Берлин. Следовательно, с этой стороны опасности нет. Но ведь "Соколов" определенно числится в архивах берлинского гестапо. Как это случилось? Этот момент надо обязательно прокрутить повнимательней...

Париж... Не думал - не гадал, что в этом городе сказки, созданном в моем воображении по романам А. Дюма, В. Гюго, в городе Гавроша, Жана Вальжана, братьев Люмьер{21}, в городе со знаменитыми Эйфелевой башней, Лувром, Собором Парижской Богоматери, я каждый раз буду ходить по широким бульварам и узеньким улочкам словно в последний раз. Тусклый, затемненный по законам войны, холодный и голодный Париж начала зимы 1941 года. Не верилось, что это он, тот самый, который был создан моим воображением. Трамваев давно нет, редки автобусы, двухэтажные омнибусы. Кругом - велотакси. Но четко работало метро. Казалось, что как и метро, вся настоящая активная жизнь ушла в подземелье, в подполье. Людно лишь в очередях за зеленью, овощами. Чаще всего это рютабага, нечто вроде турнепса или брюквы. И за хлебом, мясом. Картофель - лакомство. Привоз продуктов в столицу сокращен до предела. Зато из страны всё вывозится нескончаемыми железнодорожными составами. На их локомотивах большими белыми буквами начертано: „R"ader m"ussen rollen f"ur den Sieg!“ - "Все колеса должны вращаться на победу!". Техника, продукты - всё шло на Восток, в нацистскую Германию, - всё против Советского Союза, против моей Родины. Так же было и во всех странах покоренной нацистами Европы.

Но Франция жила и другой жизнью, скрытой. Днем и ночью работали подпольщики, те, кто не смирился с подобным положением вещей.
– Как у тебя с украинским?
– спросил меня Кристиан Зервос, как только мне вручили документы. Вопрос не только неожиданный, но и непонятный. На нашей беседе присутствовали Викки и Мария Златковски. "При чем тут украинский?"- недоумевал я. Однако ответил, что знаю, знаю и много песен. Меня тут же попросили спеть. Смутился, покраснел. Викки подбодрила, и я, вначале робко, потом погромче, затянул "Ревэ тай стогнэ Днiпр широкий". Затем мою любимую "Стоить гора высокая, под тiй горой зелений гай...". Внимательно прослушали, переглянулись, и Кристиан протянул мне какую-то тонюсенькую брошюрку на украинском языке. Удивился: на обложке красовалась странная эмблема, - трезубец со свастикой. Что это? Прочел вслух несколько строчек. По-моему, все были удовлетворены. Предложили завтра же сходить в клуб украинских националистов -"Украiнську Громаду", и стать там на учет, заручиться поддержкой и получить направление в бюро по трудоустройству на Кэ д'Орсей.