Чтение онлайн

Как-то в таверне Человек — лицом к черепу — столкнулся со Смертью. Человек весело поздоровался, но Смерть не ответила на приветствие — подперев челюсть, мрачно сидела над зловещим вином.

— Ну, ну, — сказал Человек. — Мы так долго были противниками, что если бы я проиграл, я бы так не злился.

Но Смерть оставалась враждебной — уткнулась в чашу с вином и не сказала ни слова в ответ.

Тогда Человек заботливо придвинулся к ней и все так же ласково сказал:

— Ну, ну, не стоит так сердиться из-за проигрыша.

Смерть, все так же угрюмо кривясь, отхлебнула своего отвратительного пойла, даже не взглянув на него.

Но Человек ненавидел мрачность даже в зверях и богах; ему неприятно было видеть противника несчастным, особенно если причиной был он сам; и он снова попытался развеселить Смерть.

— Не ты ли погубила дейнотериев?* — сказал он. — Не ты ли погасила Луну? Так ты меня еще настигнешь!

Смерть ничего не сказала, только взрыднула сухо и лающе. И тогда Человек встал и ушел в чрезвычайном удивлении. Ибо не знал он, что если Смерть заплачет — от жалости ли к противнику, или оттого, что больше такой забавы у нее не будет, раз игра закончена и Человек ушел, или еще по каким-то причинам — ей никогда уже не удастся повторить на Земле свою победу над Ауной.

Гуляя по Пикадилли и, если память мне не изменяет, приближаясь к Гровенор-Плейс, я увидел рабочих с ломиками в руках. Кажется, они были без пальто, в вельветовых штанах, перехваченных под коленом кожаным ремешком, который почему-то называется «Йорк-Лондон».

Они трудились с таким увлечением, что я остановился и спросил, чем они заняты.

— Разбираем мостовую, — ответил один.

— В это время года? — удивился я. — Обычно это делается в июне.

— Мы — не те, кем кажемся, — сказал он.

— Понятно: вы так шутите.

— Ну, не вполне.

— Значит, на пари?

— Не совсем.

Тут я заглянул под уже поднятые ими плиты и увидел тьму, густо усеянную южными звездами, хотя над моей головой светило солнце.

— Здесь так шумно и плохо, что нам это надоело, — сказал тот, что в вельветовых штанах. — Мы ведь не те, кем кажемся.

Они действительно разбирали Пикадилли.

Когда произошло то, чему было суждено, и мир столкнулся с черной, неведомой астрономам звездой, огромные твари из какого-то иного мира явились порыскать среди пепелищ, разыскивая что-нибудь, что стоило бы запомнить. Они рассуждали о величайших явлениях погибшего мира и упомянули мамонта. И в этот момент они узрели святилища, построенные людьми, — безмолвные, с темными окнами, похожими на пустые глазницы черепа.

— Здесь, в этих огромных домах было что-то великое, — произнес один.

— Это и был мамонт, — сказал другой.

— Нет, что-то большее, — сказал третий.

А потом они поняли, что величайшим явлением в мире были мечты человека.

Фантазия уносит меня далеко во времени и пространстве. Однажды она завела меня на край невысокого красноватого утеса, что возвышался над пустынной местностью, невдалеке виднелся город. Был вечер, я уселся и стал смотреть на город.

Вскоре я заметил, что из городских ворот украдкой выходят люди по трое, четверо, всего их было человек двадцать. В вечерней тишине до меня доносились голоса.

— Хорошо, что они ушли, — говорили жители. — Просто замечательно. Теперь можно заняться прибыльным делом. Очень хорошо, что они убрались прочь.

А люди, покинувшие город, быстро шли по песку и вскоре исчезли в сумерках.

— Кто они? — спросил я у той, что завела меня сюда.

— Поэты, — ответила моя фантазия. — Поэты и художники.

— Отчего они покинули город? — недоумевал я. — И почему жители радуются, что они ушли?

— Должно быть, город обречен на гибель, что-то подсказало им это, вот они и скрылись. А жители ничего не подозревают.

Я слушал звучащие над городом оживленные голоса, радующиеся открывшимся перспективам. А потом я тоже ушел, поскольку небо угрожающе мрачнело.

Лишь через тысячу лет я снова оказался в тех местах, но от города не осталось и следа, ничего, кроме бурьяна.

Смерть была больна. Но ей принесли хлеба, отбеленного квасцами, какой теперь пекут булочники, и мясных консервов из Чикаго со щепоткой теперешнего заменителя соли. Ее вкатили в столовую большого отеля (там, в затхлой атмосфере Смерти сразу стало легче дышать) и напоили дешевым индийским чаем. Принесли ей бутылку вина, которое именовалось шампанским. Смерть выпила его. Купили газету с рекламой патентованных лекарств и накормили едой, какую газета рекомендовала инвалидам, и дали легкое лекарство, разрекламированное газетой. Дали молока с содой, точно так, как дают в Англии детям.

И Смерть встала, сильная, голодная, как волк, и снова принялась шагать по городам.

От друга мне достался древний диковинный камень — маленький идол, которому давно никто не молился, с лицом, похожим на свиное рыльце.

И когда я заметил, с каким унылым видом он сидел, поджав под себя скрещенные ноги, ожидая поклонения и сжимая батожок, который укоротили годы (а никто не обращал внимания на его батог, не возносил молитв, не приносил в дар кровавой жертвы, а ведь он — божество), то испытал жалость к этому маленькому, всеми забытому истукану, и помолился ему, как, быть может, молились в давние времена, до прибытия странных чужеземных кораблей, преисполнился смирения и сказал:

— О идол, изваянный из твердого блеклого камня, грозный судья, которого не смогли победить годы, выслушай меня, я к тебе обращаюсь.

О бледно-зеленый божок, совершивший долгое странствие, знай, что здесь, в Европе, и других близлежащих странах слишком быстро уходят от нас радости жизни, угасает сила молодости и удаль. Слишком быстро увядают щеки любимых женщин, покрываются сединой их волосы, и они умирают. Слишком непрочна красота, хрупка и преходяща слава. Слишком быстро настигает нас старость. Листья, осыпающиеся листья, они — повсюду; люди знают — подошла осень, пора увядания, время жатвы. Это — приближение конца, сопротивление, умирание, оплакивание; не остается и следа былой красоты, она исчезает, как великолепие занимающейся над водой зари.

Наша память переполнена звуками давно смолкнувших голосов, дорогих нам голосов, которые больше не коснутся нашего слуха; увядают восхитительные сады нашего детства, и с течением времени затуманивается наш взор.

Ты не должен быть другом Времени, ибо тверда его неслышная и стремительная поступь, и это непреложная истина; я словно слышу скулеж лет, бегущих за ним, как свора гончих; еще немного — и они растерзают нас.

Оно безжалостно уничтожает все прекрасное, как взрослый человек, равнодушно вминающий в землю маргаритки, ему нет до них дела. Насколько же лучше маленькие дети. Всё в мире настигает осень, и звезды плачут, видя это.