Чтение онлайн

Пазл

Эмилия

Зимний сад, поместье Соулридж

Холланд-парк, Лондон

12 июля 1888 года

Застыв перед зимним садом, я позволяю мечтательности Клода Дебюсси развеять пепел моих сомнений. Одетая в простую ночную рубашку, я не утруждаю себя призывами к приличиям. Мы с Дорианом давно уже перерезали её лицемерное горло.

В последний раз вдохновившись мужеством, я переступаю порог и крадучись направляюсь к своему маяку из плоти. К тому, кто каждую ночь отгоняет хищные тени, засевшие в моём мозгу. С закрытыми веками, озорной улыбкой на пухлых губах, это фантасмагорическое видение почти заставляет меня поверить, что это мираж, придуманный моим разумом. Но он реален. Так же реален, как моё отвратительное желание коснуться его, чтобы убедиться.

Его изящные пальцы танцуют на клавиатуре, безупречно исполняя каждую ноту этой хореографии, которую он сам мог бы сочинить своим дьявольским мозгом гения. При каждом движении его безупречная рубашка следует за изгибами его тонких, хищнически очерченных мышц. На краткий и преступный миг я представляю себя той, кто сможет снять с него эту рубашку и позволить ей скользнуть по его перламутровой коже.

Чувствуя, как предвестники этого неуместного желания вторгаются в мои чувства, я с трудом сглатываю и делаю решительный шаг вперёд.

Немедленно змей замолкает, открывает глаза и окидывает меня взглядом, столь же обжигающим, как и тот вечный огонь, что ждёт нас обоих в ином мире.

— Очередной кошмар, min sommerfugl?

— Да. Всё тот же.

— Кровавая тропа?

Я киваю, продолжая приближаться к нему. Странный блеск таится в глубине его расчётливых зрачков, затем он пересаживается, освобождая мне место.

Я сажусь на почтительном расстоянии, моё обнажённое плечо терзается его присутствием, слишком далёким для его вкуса.

Словно он услышал мою плотскую мольбу, его указательный палец касается моей неверной кожи, вызывая конвульсии экстаза от моего позвоночника до кончиков этих пальцев, мечтающих как благоговеть перед этим телом, так и осквернять его своим лезвием.

Он набрасывает бесстыдную улыбку, сознавая власть своих томных ласк над моей персоной. Его проклятое прикосновение волнует меня так же сильно, как и успокаивает. Неуместная жажда сушит мои ненасытные губы.

Его большой палец на моём рту.

Один сорванный поцелуй.

Вот и всё, что ему понадобилось, чтобы поработить меня своими объятиями.

Мой взгляд скользит по его неуместному пальцу, теперь занятому ласками основания моей шеи. Я ненавижу его, но охотно позвала бы его выше, если бы это позволило мне снова вкусить это ощущение.

Эта гнусная мысль внезапно вызывает у меня неловкость, я слегка отодвигаюсь вправо, ускользая от его жестокой ласки. Его рука, зависшая между нами, сжимается в кулак от нашего разочарования. Спазм скуки пробегает по его изящно выточенной челюсти.

Тем не менее, зверь приходит в себя быстрее, чем человек.

— Я всего лишь хотел напомнить тебе, что реально, а что нет, min sommerfugl, — произносит он хриплым голосом.

— Если бы это было так, вы бы не прикасались ко мне подобным образом.

Удивление проступает на его прекрасном лице.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что наши отношения столь же иллюзорны, как и мои сны, милорд. Они существуют лишь на один удар вашего сердца. Тот, который я ещё соизволю вам дарить.

Он разражается дьявольским смехом. Этим звуком, чью каждую порочную ноту я научилась смаковать.

— Твоя щедрость тебя погубит.

— Уже погубила, — пожимаю я обожжённым его прикосновениями плечом. — И вы это знаете.

— Это зависит от того… — мурлычет он, его радужки пропитаны похотью. — …не начинается ли твоя благотворительность с моей постели?

Я наклоняюсь, его рот в одном дыхании от моего, и шепчу ему свой приговор:

— Она заканчивается на вашем гробу, Дориан.

— Твоя снисходительность не перестаёт меня разочаровывать, Эмилия, — усмехается он. — Или мне сказать «нас»?

— Я же сказала вам, милорд. Я никогда не лягу с вами в постель.

— Какое ужасное слово, произнесённое такими красивыми лживыми губами.

Его нахальный палец задерживается на них, извлекая прах моего вожделения. Как бы глубоко оно ни покоилось, это существо всегда умудрится откопать его своими искусными когтями.

Я невольно издаю чувственный стон, когда его палец слегка приоткрывает их, чтобы вдохнуть свой сладострастный яд.

— Моя правда против твоей лжи.

— Я не желаю слушать ни то, ни другое, милорд, — вонзаю я свой взгляд в его океан вожделения.

Он напрягается и отодвигается на скамье, не пытаясь скрыть разочарования. Свирепая гримаса опустошает его нежные черты.

— В таком случае, зачем же моя бабочка каждую ночь отчаянно летит ко мне? — усмехается он.

— Потому что ей больше не к кому обратиться, — признаюсь я на выдохе. — Разве не этого вы желали, милорд? Навеки сковать наши души друг с другом?

С присущей ему внезапной переменой его лицо становится сдержанно-мягким, обнажая жестокую очевидность.

— Мне не пришлось этого делать, судьба позаботилась об этом за меня.

Он молчит мгновение, прежде чем спросить насмешливым голосом:

— Неужели ты так хочешь вернуть себе свободу?

Я опускаю глаза и смотрю на свои запястья. На них нет следов оков, но я чувствую, как они сжимают моё сердце.

Самая грозная привязанность всегда наименее заметна для глаз.

— В этом-то вся и проблема, милорд, — наконец признаюсь я. — У меня нет ощущения, что я когда-либо её теряла.

Его рот обнажает довольные клыки.

— Значит, нас двое.

Потерянные в этих недомолвках, мы погружаемся в удушающее молчание. Молчание, от удушья в котором, похоже, только он может меня спасти. Полная решимости жить самостоятельно, я заставляю себя отказаться от его кислорода, задавая вопрос, который запинается из-за моего прерванного дыхания.

— Почему сейчас? Эти сны… Почему сейчас?

Он поднимает загадочную бровь.

— Человеческий разум — это сложный пазл, Эмилия. Иногда достаточно одного недостающего кусочка, чтобы собрать его.