Чтение онлайн

Ну вот. Как и обещал Маше, как и собирался, поговорил, в общем, без эмоций, не повышая голоса… славно они оба поговорили — оба не повышая голоса,— только Слуцкер начал уже бомбометанисм заниматься… Думает сейчас, наверно, на кой черт обьяснялся с этим старым ослом во всяких своих чувствах…

Евлампьев встал и поклонился. И почувствовал, что поклон вышел чересчур церемонным и нарочитым.

— Ну, извините, Юрий Соломонович, за мое неожиданное вторжение… И спасибо за всю информацию… за объяснение.

Слуцкер поднялся следом за ним и развел руками.

— Не за что, Емельян Аристархович. Всегда рад.

«Да ну и ладно. Ну и подумаешь, — повторял про себя Евлампьев, идя по проходу к своему рабочему месту.Жизнь здесь, что ли, работать… Месяц — и все. Всех-то делов. Ксюха бы выкарабкалась. И все. Что мне еще для счастья…»

Как он очутился на пятом этаже, в приемной Хлопчатникова, Евлампьев не очень-то понял и сам. Обедали в заводоуправлении с Матусевичем, вышли уже на улицу, и вдруг повернул назад, бросил Матусевичу: «Иди, не жди меня. Мне тут еще…» — и вот ноги привели. Прямо как сами.

Приемная была маленькой и полутемной из-за ущербного, каких-то казематных размеров окна, с секретарским столом, неудобно стоявшим подле самой двери кабинета, с серым громоздким сейфом в одном углу и двумя книжными шкафами в другом, заваленными наверху рулонами ватмана. Секретарша оказалась новая, незнакомая Евлампьеву, — молодая, ярко накрашенная пышноволосая женщина; включив настольную лампу, она печатала на машинке и, когда он спросил, у себя ли Павел Борисович и не занят ли, прекратив на мгновение печатать и окинув его быстрым холодным взглядом, сказала:

— Занят.

— Простите, а когда он освободится?

Секретарша уже снова печатала, водя головой слева-направо, слева-направо — читая текст, и не ответила Евлампьеву.

Евлампьев подождал немного и повторил вопрос, прибавив только теперь «девушка».

Секретарша с силой ударила по клавише, ставя точку, и, поерзав на сиденье, откинулась на спинку.

— Ну, я же объяснила вам: он занят. И когда освободится, не знаю. Что еще?

— Мне надо попасть к нему.Евлампьев знал, что сдержится, ничего иного не останется, как сдержаться: он весь в се власти, и ей может быть угодно лишь одно — смирение. — Я из бюро Слуцкера, Евлампьсв, и мне обязательно нужен Павел Борисович.

— Из бюро Слуцкера? — недоверчиво переспросила секретарша. — Евлампьев… А, вы из пенсионеров, что ли?

— Из пенсионеров, — подтвердил Евлампьев.

— Ну вот и видно сразу. Забыли все порядки на пенсии. Приходите завтра с четырех до пяти тридцати. Завтра у Павла Борисыча день приема сотрудников.

Она подалась вперед, поправила под собой подушечку и, глянув в лежащий рядом с машинкой текст, снова принялась печатать.

— Девушка, но у меня служебный вопрос! — как выкладывая последний козырь, воскликнул Евлампьев.

Она печатала и не ответила. Она больше не слышала его и не видела.

Евлампьев постоял еще немного у ее стола, затем отошел в угол к сейфу и сел на стоявший там стул. Прошла минута, две, пять…

— Слушайте, чего вы ждете? — внезапно отрываясь от машинки, спросила секретарша.Я же сказала вам: завтра, с шестнадцати до семнадцати тридцати.

— Ничего, я подожду,— не глядя на нее, сказал Евлампьев.

Она посидела некоторое время молча и раздраженно передернула затем плечами:

— Ну сидите, ваше дело…

Снова загрохотала, задолбила по голове звонко и часто ее мащинка.

Так прошло еще минут пять, и дверь кабинета отворилась, и из нее один за другим стали выходить люди. Их было трое, двое мужчин и женщина; мужчины с портфелями в руках, женщина с большой пухлой паникой; никого из них Евлампьев не знал, но по тому, как они выходили, по той уверенно-хозяйской манере держать себя, что сквозила в каждом их движении, он сразу определил, что — москвичи. Следом за ними в дверном проеме появился провожавший их Хлопчатников. Он дождался, когда они покинут приемную, и, мельком глянув в сторону поднявшего. ся со стула Евлампьева, сказал секретарше, тотчас, как дверь открылась, прекратившей печатать и всем телом потянувшейся к ней с выражением пре. данностн на лице и готовности доказать эту преданность:

— Вильникова со Слуцкером и этого… как его…

— Пустомехова,— подсказала секретарша.

— Да, Пустомехова. На четыре вызывайте.

— Павел! — сказал Евлампьев, выходя из своего угла.

Хлопчатников помолчал, приглядываясь, и с улыбкой развел руками:

— Ой, господи, кого вижу! Емельян! Извини, бога ради, — пожимая ему руку, сказал он,— не узнал. Темно здесь… Ну, ты что, ко мне?

— К тебе, — сказал Евлампьев.

— Пойдем, — беря его за плечо и подталкивая внутрь кабинета, так же все с улыбкой проговорил Хлопчатников.— Пока никого ко мне! — бросил он секретарше, закрывая дверь.

Он был в незнакомом Евлампьеву сером в клетку, с красными искрами в нитях, отлично пошитом и прекрасно на нем сидевшем костюме, все такой же поджарый и легкий, без всякого даже намека на живот, со свежим, молодым цветом лица; поседевшие, чисто, как всегда, вымытые волосы по-прежнему густы и волнисты,этакая живая наглядность удачника, баловня судьбы, талантливого везушника. У Евлампьева было ощущение, что Хлопчатников моложе его не на десять лет, а на все двадцать.

— Садись, Емельян,— показал Хлопчатников на стул возле приставленного к его рабочему столу совещательного стола, обошел совещательный с другой стороны и сел напротив Евлампьева. Кабинет у него, как и приемная, тоже был довольно мал, все практически занято этими столами, и к рабочему его месту можно было пройти только с одной стороны, с другой подходу мешал втиснутый все-таки в эту тесноту кульман.

— Я перед тобой виноват, — сказал Хлопчатников, по-школьному складывая перед собой на столе руки и наваливаясь на них. — Знаю, что ты работаешь у меня, сам приказ подписывал, — и все вот не собрался, видишь, встретиться с тобой. И должен, и хотел —и не собрался. То то, то это… Прощаешь хоть?

— Да что ты…— Евлампьеву было и неловко и приятно, и держалась еще на сердце униженность ожидания в приемной, и было уже на нем тепло.— Да у тебя столько дел… что ты! Главный конструктор отдела!.. Можно было разве предположить, когда мы начинали тогла… Помнишь, как начинали, помнишь эту пустоту вокруг, прямо как в вакууме?

— Как не помнить…— протянул Хлопчатников, с улыбкой глядя на Евлампьева снизу вверх, небольшие, но ясного, четкого выреза зеленоватые глаза его так и светились в этой улыбке, и от нее он казался совсем молодым — азартный, полный сил, будто с некой туго закрученной пружиной внутри, и нет этой пружине сносу.Мне-то, может быть, вдвойне помнится: мне вас всех разжечь надо было, соблазнить… Ты говоришь — как в вакууме, так ведь нас тогда уже пятеро было, а поначалу-то я один. Это ты как порох, а Канашев, Порываев… пока они раскочегарились…