Чтение онлайн

Он еще раза два прогнулся, нагнулся, сделал затем дыхательное упражнение, поболтал расслабленно опущенными руками и распрямился.

— Извините, Емельян Арнистархович,— улыбаясь своей сдержанной, как бы обращенной в себя улыбкой, сказал он. затягивая ремень.— Не могу иначе, знаете, день начать. Обязательно размяться нужно. Старость, не иначе, подступать стала…

— Ну какая у вас старость? — сказал Евлампьев.— Мужчина вы в расцвете лет, Юрий Соломонович, и до старости вам еще далеко. Пальцами до носков вы спокойно дотягиваетесь.

— Это да, это да,— согласно покивал Слуцкер. Он снял со стула пиджак, надел его и затянул, не застегивая верхней пуговицы, расслабленный узел галстука.— Но лет до тридцати пяти, тридцати шести вообще, знаете, Емельян Аристархович, просто ведать не ведал, зачем она нужна, вся эта гимнастика. Ничего мне разминать не нужно было, ничего разгонять… Присаживайтесь, — показал он на стул у внешней стороны стола; дождался, когда Евлампьев сядет, и сказал: — А вы, я помню, увлекались спортом, занимались, даже тогда еще, кажется, когда я у вас работал. Футболом, кажется?

— Да, было дело.— Евлампьев невольно улыбнулся.— Я в сорок лет последний раз играл. Когда же это? Ну да при вас уже, в пятьдесят пятом. За отдельскую команду, на заводских соревнованиях. Это еще с тридцатых годов… Тогда кто спортом не занимался. Тогда всех этих рекордов еще не знали, тогда для удовольствия занимались…

Он говорил и думал, как перескочить на тот разговор, из-за которого пришел сюда. Нелепо как получилось, минутой бы позже… а сейчас увязли оба в этом бессмысленном светском разговоре, пойди теперь из него выпутайся…

Но выпутаться все равно было нереально, только обрубить его, и Евлампьев проговорил:

— Я к вам, Юрий Соломонович, собственно, по делу пришел… я не знаю, как вы сейчас, располагаете временем?

— Пожалуйста, Емельян Аристархович, пожалуйста.— Лицо у Слуцкера стало выжидательно-неподвижным, и он сцепил перед собой на столе руки.— Я слушаю, — мягко подтолкнул он затем Евлампьева.

Как-то все это выходило неестественно, напряженно с самого начала. Однако же…

— Я по поводу шагающих балок, Юрий Соломонович,сказал Евлампьев.— Я, конечно, понимаю, что мне никто не должен давать отчет, я пенсионер, ну, взяли меня на два месяца, почеркал карандашом — и уходи… не имею, видимо, права… но просто уж… ведь эти машины мне — как дети, я их с нуля начинал, сколько сил вложено…

— Да, Емельян Аристархович, да,покивал Слуцкер, — я вас уже понял, о чем вы. Имеете право, именно как один из пионеров…

— Сколько в свое время вариантов перебрали, сколько было всего просчитано…— Евлампьев не мог остановиться, ему требовалось сказать Слуцкеру все, хотя и без того было ясно, что коль сделали так, а не иначе, прежде отмерили десять раз и десять раз взвесили.

— Я понимаю вас,— повторил Слуцкер, когда Евлампьев наконец кончил.— Я понимаю… Вас, конечно, молочаевская машина прежде всего в этом плане волнует?

— Конечно, — подтвердил Евлампьев. Как-то все не так выходило — легковесно, просительно. Будто его обвесили в магазине и он пришел к директору добиваться справедливости, заранее зная при этом, что никакой справедливости у директора не добудешь, а выпустишь разве что немного пар.

— И Молочаев очень странное дал мне объяснение всему этому: так из министерства приказали. Но, помилуй бог, разве подобные вещн приказным порядком решают?

Слуцкер, сцепив перед собой на столе руки, сидел теперь со спокойно-бесстрастным выражением лица, чуть наклонив голову к плечу.

— Молочаев вас, Емельян Аристархович, не совсем точно проинформировал. Конечно, подобные вещи приказным порядком нс решаются, вы сами это прекрасно понимаете. Просто в министерстве решили прекратить спор и встали при этом совершенно однозначно на сторону головного института.— Он помолчал, ожидая, быть может, что Евлампьев сейчас что-то скажет, Евлампьев никак не отозвался на его слова, и он добавил: — Вот оно как…

Вот оно как… Да, конечно, именно так. Абсолютно точно, что так. Это, впрочем, ясно было с самого даже начала, просто пропустил мысль об этом мимо себя, уперся, старый осел. в сам факт: приказали! Это все из-за раздражения на Молочаева, из-за злости на его высокомерный технократизм: я конструктор! ставьте передо мной задачу как перед конструктором… если мне какой-то там дуб приказывает!.. А дело-то именно конструкторскос, а не административное, и ведь знал, знает это, но так-то легче встать в позу, изобразить из себя оскорбленного, еще и уважением к себе преисполнишься…

— Это в институте не Веревкин с Клибманом против шагающих балок? — спросил он наконец вслух.

— Не знаю, Емельян Аристархович.— Голос у Слуцкера был мягкий и как бы соболезнующий.— Решение уже было при мне, но я к нему ни малейшего отношения… я его получил в готовом, так сказать, виде. — Ага… ну понятно.

Понятно. И понятно, почему так спокойно… Для него эти установки — не дети, он с ними не нянчился, не подтирал им попу, не просыпался по ночам на их крик, не бегал с ними по врачам… он получил их уже «выросшими» — вроде как командир свежее пополнение, которому нет дела, сколько сил было положено матерью каждого из этих стоящих перед ним солдат, чтобы из маленького розово-синюшного тельца с безмышечными веточками рук и ног вырастить розовощекого молодца, ему нужно выполнять с ними боевую задачу, а для этого ему вполне достаточно того, что у них две ноги, две руки и на правой руке — указатсльный палец…

— Ну, а сами-то вы как считаете, Юрий Соломонович? — спросил Евлампьев.

Слуцкер не ответил. Он вскинул на Евлампьева глаза, подержал некоторое время его взгляд, потом отвел глаза. И так, с отведеннымя глазами, расцепил затем руки и развел нми.

— Как представитель заводской школы, Емельян Аристархович, я, в общем, придерживаюсь, конечно, того мнения, что лучше бы балки. Балки. Но… Но ситуация такова, что мы слабая сторона. Те сильнее. И нам ничего не остается другого, как подчиниться.

— Но ведь это… но ведь это же такая глупость, Юрий Соломонович! Черт знает какая глупость!..

— А что же делать? — все таким же спокойно-бесстрастным и сочувствующим вместе тоном спросил Слуцкер.— Плетью обуха не перешибешь. Надо ждать. Альтернативы нет. Ждать. Единственный выход. Пустим машину, ролики дадут себя знать — и тогда наша правда восторжествует сама собой: придется их заменять на балки.

Сама собой!.. Евлампьеву было горько и невмоготу было держать эту горечь в себе.

— И вы можете так спокойно, Юрий Соломонович? На смонтированной, а то и на работающей машине заменять?! Да это ведь какие потери!

— Да, ну а что же делать? — повторил Слуцкер. — А, Емельян Аристархович? Что мне остается, как не спокойно? Ну, буду неспокойно. И что? Потеряю на этом без толку лишь килограмм нервов — и все.

Он потянулся через весь стол, взял с его края какой-то исчерканный листок синьки, поглядел, смял и, потянувшись вбок, бросил скомканный листок в корзину для мусора. Корзина была плетеная, крупноячеистая, и Евлампьев, непроизвольно глянувший вслед комку, увидел, как он ударился о боковую стенку, отлетел к другой, свалился на дно, поднрыснул еще раз и замер.