В летаргию и обратно
Шрифт:
Они повсюду. От них невозможно избавиться. Сплю – они со мной. Просыпаюсь – они здесь. Глаза открыты – они перед моим взором. Закрыты – тоже.
Всегда вместе. Всегда улыбаются.
И я схожу с ума от ревности.
Ничего не вижу и не слышу, только их. На работу хожу как автомат. Виктор вызывает меня в кабинет, что-то говорит, участливо заглядывает в глаза, даже пробует взять за руку… – еще не помню что.
У меня перед глазами просто картинки-картинки-картинки. Череда картинок сменяется, как в глупом мультфильме, и я не улавливаю сути происходящего.
Мне все равно, что на мне надето, что я ем и куда я бреду. Все в тумане. И он только сгущается.
Они, эта смеющаяся парочка, преследуют меня по дороге на работу, в офисе, по дороге домой. Они в моей ванной и в кровати.
Они заполонили все мое пространство.
Я их ненавижу.
И не могу избавиться – бессильна.
И больше не могу терпеть.
Суббота, 17 июля. После обеда
Звонок. Кира.
– Давай п-покурим?…
– Не курю. Ты же знаешь.
– Я не сигарету тебе предлагаю.
– Тем более. Не потребляю. Ведь знаешь…
– Значит, живая.
– Что?
– Живая.
– …?
– Отказываешься от травки. Сознание на месте.
– А…
– А то я начала за тебя волноваться.
– Не стоит.
Кладу трубку и озираюсь по сторонам. Вся комната усыпана бумагами. Исписанными, отпечатанными, изрисованными. Бумаги на столе и на полу. На моей кровати и на тумбочке. На стуле, подоконнике и в шкафу на полках.
На кухне полный бедлам. Галерея грязных чашек с засохшей чайной заваркой. Гора посуды в раковине – на тарелках уже зацвела плесень. Вонь из мусорного ведра. Все кастрюли грязные и в беспорядке толпятся на плите, кухонном и обеденном столах, табуретках. Грязные ложки и вилки разбросаны по всей кухне и даже торчат из самых батареи центрального отопления. И всю эту какофонию покрывают листы бумаги. Тысячи, миллионы исписанных и отпечатанных листов. Заляпанных жиром и кетчупом, усыпанных крошками и прижатые засохшими куриными костями – целое море листов.
Я подняла один из них и с удивлением читаю:
«Антон, любимый!
Ты меня бросил. Думаю – правильно сделал. Не знаю, как бы сама поступила. Ведь меня постоянно не было дома, не было в твоей жизни, да и моя собственная жизнь как-то приостановилась. Я совершенно запуталась и сама не знаю, чего хочу. А для тебя моя житейская путаница означает буквально следующее: «Жди меня вечно, ведь я не могу принять решение. Я запуталась. Я – трусиха. Останови, пожалуйста, свою жизнь ради меня, продолжай и дальше готовить и вести хозяйство и встречать меня под утро домой…». Как говорит Кира.
Я понимаю, что это – слишком большая жертва для любого человека. Тем более – для тебя… Ты заслуживаешь… (густо зачеркнуто) ».
На обороте – продолжение:
«…Пишу вовсе не для того, чтобы просить тебя вернуться. Нет. Хочу просто поблагодарить. Сказать спасибо за все то прекрасное, что между нами было, за все то, что ты нам подарил. И хочу попросить прощения за то, что не дала тебе столько, сколько ты заслуживаешь…
Я как-то буду жить дальше…
Все еще люблю тебя. И буду любить, наверное, вечно. Хочу, чтобы твоя жизнь сложилась так, как ты хочешь. С тем человеком ( зачеркнуто. Затем вписано: «девушкой», снова густо зачеркнуто и исправлено на «с крашеной девицей») , который (-ая) идеально тебе подходит…» .
Следующий обрывок бумаги гласит:
«Будь ты проклят, господи, Антон… Ты свалил как последний трус. Как мальчишка, которому стукнуло четыре, а не тридцать четыре.
Думаешь, твоя крашенная уродина лучше меня? Не смеши мои тапочки!.. По ее роже видно, что… (зачеркнуто. Далее неразборчиво несколько строк).
Затем продолжение:
«…Ну и катись ко всем чертям, ублюдок. Предатель!.. И больше не смей попадаться мне на глаза, паразит эдакий!.. Слышишь? Не смей! Не то…» (окончание совершенно неразборчиво. Все перечеркнуто).
На других листках читаю обрывки признаний в любви, раскаяния, обещаний, просьб образумиться и вернуться и медленно оседаю на стул.
Подо мной трещит мясная косточка. Крошки острыми шипами впиваются в зад – не черта себе как хлеб может засохнуть!
Я как будто вижу себя со стороны. Невроз, маразмы, бред. Запустение, вонь, пыль, грязь.
И это все – я.
Состояние отупения и безразличия. Бессмысленно ворошу листы.
Как из тумана проступают фразы из случайно поднятой бумаги. Когда я это родила?…
«Как здорово быть НИКЕМ.
– Кем ты хочешь быть, когда вырастишь, деточка?…
– Учительницей.
– А чему ты хочешь учить деток?
– Английскому языку…Учительницей я таки стала. По образованию. А вот преподавать мне расхотелось уже давно…
Мечты трансформируются. Спросите меня в последние годы, кем я хочу быть, я вам не отвечу. Или даже съязвлю: НИКЕМ.
Я вообще не хочу работать. Мне не нравится работа в офисе – она зачастую бессмысленна. Мне не нравится намеренно выстраивать отношения с окружающими, от которых может зависеть достижение каких-то целей, не нужных и не интересных лично мне. Мне не нравится глупая суета вокруг никому не нужных прожектов. Мне не интересно тратить свою энергию на придумывание никому не нужных (или нужных кому-то, но не мне) проектов. Мне не охота работать ни в больших корпорациях, ни в маленьких агентствах. Мне абсолютно неинтересно иметь свой бизнес. Меня напрягает современный ритм жизни. Мне не нравится конкурировать – ни на рынке (если говорить глобально), ни персонально – с кем-то, победив которого я достигну более высокого статуса, денег, заказов, клиентов, пиар-кампаний и других никому не нужных вещей.
Большинство профессий для меня сейчас, включая собственную, – это полнейший ssshhhhi-i-i-ttt.
Что со мной не так?… И, позвольте минуту, разве это со мной?…»
Не помню, как писала и следующий текст. Даже не вспомню отчетливо, случилось это на самом деле или это моя – странно яркая – фантазия…
«Стою у Киры в офисе. Она на встрече, я жду. Пью кофе, покусываю кончик ложечки, смотрю в окно. («Алло, Кирюшка? Я что, недавно была у тебя в офисе?» – «Д-да, на прошлой неделе». – «А…» – «Твое многонедельное невменяемое состояние меня волнует. Силком тебя сюда затащила…» – «А».)
Высотное здание, высокий этаж. Великолепный вид на Киев – город как на ладони. Внизу бегут крошечные машинки и муравьи-человечки. Все торопятся по делам. Идет наглый летний дождь, вода течет реками, капли звонко барабанят о разноцветные зонты – стрекот доносится даже на 24 этаж.
Удивительный звук влажного киевского лета. Гадюка подколодная Антон (жирно перечеркнуто).
Подо мною холмики крыш старинных особняков. Дождь ритмично постукивает об оцинкованные крыши, играет с солнцем в прятки – нет-нет да и заблестит огненный диск из-за тучи и скользнет металлическим зайчиком по старинной обшивке. Солнце борется с водой, пока еще безуспешно – ливень стеной. Однако уже чувствуется приближение конца стихии. Скоро небо засияет, крыши успокоятся, реки высохнут.
Вдруг далеко внизу, на одной из плоских крыш торгового центра, улавливаю движение. Прямо под дождем на темнеющей паперти вальсирует пара – две тоненькие изящные фигурки. Она – в белом платье, он – в строгом костюме. Вальсирует под неслышимую музыку – им аккомпанирует только этот летний дождь. Они плывут складно и грациозно – назло стихии и в причудливый такт с ней…
Я…» – недописанный текст здесь обрывается. Я не помню, что хотела сказать дальше.