Чтение онлайн

А Лев Семенович еще раз глянул на портрет барона и усмехнулся:

— Жаль, никогда не узнаю: дожил ли этот парень до конца войны? Какая у него судьба?

(Как ни странно, фотожурналист Лев Гольденштерн это узнал. Через много лет, когда можно стало писать гораздо больше, чем в пятидесятых, он отдал в один из московских журналов свой очерк "Однофамильцы" — историю про встречу у горящей землянки и снимок. Очерк и фотографию напечатали, хотя название изменили — "Встреча на ничейной полосе". Месяца через два в редакцию пришло письмо из Западной Германии. Его (еще через какое-то время) переслали автору очерка. А потом приехал в Советский Союз и тот, кто написал письмо — худой хромающий мужчина с гладкой седой прической — Карл Август фон Гольденштерн. Приехал в Москву и Лев Семенович. Они встретились в гостинице "Россия".

Оказалось, что молодой барон после той "встречи на ничейной полосе" никого не убил, потому что очень скоро попал под минометный огонь и ему оторвало ступню. Конец войны он встретил инвалидом и в плен его не взяли. Свое "обветшалое баронское гнездо" он уступил детям и внукам, а сам со второй женой жил в маленькой гамбургской квартире.

Лев Семенович ответствовал, что у него наоборот: сам он с женой (тоже второй) живет в "старом родовом гнезде" на "Казанская-штрассе", в дальнем городе "ин Вестсибириен", а дети и внуки обитают в двух кооперативных квартирах, приобрести которые помог им папа и дед.

Они засиделись в номере до середины ночи. Номер наверняка прослушивался, но Льву Семеновичу было наплевать, поскольку ничего крамольного он не говорил. Карлу Августу было наплевать тем более — особенно, когда откупорили вторую бутылку коньяка.

— Лео, — сказал барон. — То есть Лё-ву-шка. — Я не устаю благодарить судьбу за то, что она тогда заморозила на спуске мой палец... Страшно подумать, что могло бы случиться...

— Карлуша, — сказал Лев Семенович. — Судьба и в самом деле иногда делает однофамильцам... ик... подарки. Этакие... золотые звездочки... Давай за судьбу.

— З... за судьбу... — согласился барон и осторожно потянулся рюмкой к рюмке однофамильца, чтобы чокнуться по-русски и при этом не промахнуться...

Но все это случилось через четыре десятка лет, а пока Лев Семенович и Лодька не могли и помыслить о таких поворотах судьбы.)

— И никогда я никому, кроме Василия, не рассказывал эту историю. Ты, Лодя, — второй. Наверно, удивляешься: чего это "старый Мазай разболтался в сарае?"

Лодька и правда удивлялся. Тревожился даже. Чудилось, что разговор неспроста.

— Я мог бы объяснить просто. Мол, слово за слово, и потянулся рассказ. Но... — Лев Семенович смотрел мимо Лодьки (наверно опять на снимок молодого барона). — ...Дело в том, что я до безобразия суеверный человек. Верю во всякие приметы... — ("Не вы один", — мелькнуло у Лодьки.) — И показалось мне сейчас, что надо бы на твои откровенности ответить своей. Чтобы старушка-судьба оценила это и проявила к моим делам дополнительную благосклонность...

"К каким делам?" — чуть не ляпнул Лодька, но вовремя зажал в себе неприличное любопытство.

А Лев Семенович по своему понял его вопросительный взгляд.

— Разговаривать с тобой, Лодик, мне всегда интересно и легко. Видимо, оттого, что ты чем-то похож на сына... Кстати, ему эту историю я до сих пор так и не рассказал...

Что-то сдвинулось у Лодьки в голове. Промолчать бы, но... Он сказал боязливо:

— А... как "до сих пор"? Вы же...

— Что?

— Ну... вы, по-моему, говорили... что он погиб...

Да, Лев Семенович в самом деле был суеверен. Лодька увидел, как он по-ребячьи сцепил замочками пальцы на обеих руках.

— Тьфу-тьфу-тьфу! Что ты болтаешь! Когда я такое говорил?!

Лодька изрядно струхнул.

— Простите... но тогда, про блокаду... я думал...

— Уф, ты чуть меня не уморил... Да, я говорил, что терял его в блокаду. И жену... Было много неразберихи. Но... да вот он опять, совсем недавно, прислал письмо... И дело в том, Лодя, что именно о нем я и хотел поговорить с твоей мамой. Но не решился. Может быть, ты поможешь мне?

Конечно, Лодька вопросительно молчал: как помочь-то?

— История эта, Лодя, длинная, запутанная и невеселая... Меня призвали в армию во время финской войны, в большую военную газету. Там и оставили "до особого распоряжения". Жена и Волчок жили в Ленинграде, я их видел урывками. А двадцать второго июня я находился в одной из пограничных частей, в командировке... Такая была неразбериха, в окружение попал, домой вырвался только через два месяца, да и то на сутки. Но за эти сутки сумел решить с начальством вопрос об эвакуации семьи. Жена сперва ни в какую. "Переживем войну здесь, она скоро кончится!" Характер у нее не сахар, мы, по правде говоря, уже в ту пору не всегда ладили. Ну, все же убедил. Правда, не совсем. Хотел, чтобы она сразу ехала сюда, к моей сестре, к Эмилии. Думал: дом моего отца, сестра — родная кровь... А жена не хотела (потом я понял, что права была). Моталась с сынишкой по разным своим родственникам: сперва в селе под Куйбышевом, потом в Молотове. Но там, видимо, лишние рты были не нужны... В сорок третьем я вырвался в отпуск и все же уговорил супругу перебраться сюда. Проводил даже, познакомил с сестрой. Сперва, вроде бы, все шло неплохо. А потом они с сестрой что-то не поделили. И та, и другая — не ангелы. Ну, сестрица моя и заявила (это по рассказу жены): выметайтесь, мол, из моего дома. Жена в ответ:

"Ах, так? Ладно, обойдемся!" — И стала снимать жилье то в одном, то в другом месте. Волчка в садик пристроила, сама работала в заводской конторе... И все бы ничего, Лодя, но перестала она отвечать на мои письма. Как потом выяснилось, затаила обиду. На сестру, а заодно и на всю нашу фамилию... Сыну даже сказала: папа пропал без вести... Я, конечно, с ума сходил, сестре писал несчетное число раз. А она: ничего не знаю, уехали куда-то. Скорей всего, и правда не знала...

Лодька вспомнил неласковую сестрицу Льва Семеновича и подумал: "Знала, небось, да молчала из вредности..."

А Лев Семенович говорил, разминая перед грудью пальцы, словно они сильно озябли.

— Сразу после войны вырвался я сюда. Отыскал. Увез в Ленинград. Около года жили душа в душу. Волчок от меня не отходил... А потом супруга заявила, что наша совместная жизнь "лишена смысла". Забрала сына, переехала в Лугу. Это недалеко от Ленинграда... А мне и деваться некуда, комната в Ленинграде, в коммунальной квартире была записана на нее... Собрал вещички и махнул в славный город Тобольск. Позвали к себе родные Василия Лащенко — тетушка его и ее муж. Работал там до недавней поры. А прошлым летом приехал сюда, отсудил у сестрицы половину дома и дедову библиотеку (дело на принцип пошло) и осел в краю предков. Они, кстати, несмотря на "баронскую" фамилию были здешними уроженцами, да и я здесь в детстве жил немало...

— А... Волчок? — решился на вопрос Лодька.

— С Волчком за эти годы я виделся два раза. А так... жил он без меня. Что поделаешь, не хотела жена, чтобы я какие-то права имел на сына. Даже в его метрику меня не вписала, потому что в первые два года мы с ней не были зарегистрированы, так уж получилось в то время... Был случай, я приехал и потихоньку спросил его: "Может, хочешь ко мне!" Он сперва: "Да!", а потом: "Нет..." Оно и понятно: мать есть мать, столько всего хлебнули вместе... А она выкинула очередной фокус. Опять сменила адрес, а про меня Волчку сказала: "Он перебрался куда-то, адреса не знаю". И снова оборвалась переписка... Я тебя, наверно, утомил этими семейными подробностями..."