Чтение онлайн

Она смерила меня взглядом, полным скепсиса.

— Я вызову полицию, Виктор.

— Вызывай, — я развел руками. — Буду объяснять им, что умоляю женщину своей жизни о прощении. Думаю, они поймут.

— Я буду кричать, — сказала она, но в ее голосе уже проскользнула неуверенность.

— Кричи, — я сделал шаг вперед. — На весь дом. Пусть все соседи знают, какой я идиот и как сильно я тебя люблю.

Я шел на нее, а она, не в силах выдержать моего напора, отступала назад, пока ее спина не уперлась в стену прихожей. Я подошел вплотную, и тут вся моя решительность, вся напускная бравада куда-то ушли. Осталась только щемящая, всепоглощающая боль и осознание того, что я вот-вот потеряю ее навсегда.

Я рухнул перед ней на колени. Без сил, без надежды, без всякой уверенности в успехе. Я обхватил ее ноги руками, прижался лбом к ее коленям, чувствуя, как дрожу всем телом.

— Я виноват, — прошептал я, и голос мой сорвался. — Прости меня! Пожалуйста, прости! Я был слепым, высокомерным дураком. Я не прошу забыть все. Я прошу дать мне шанс. Всего один шанс заслужить твое прощение. Я буду ползать на коленях, буду делать все, что ты захочешь. Только не отправляй меня обратно в тот пустой дом. Только не отнимай у меня последний шанс на счастье.

Я говорил, задыхаясь, и слезы, которых я не помнил за собой лет двадцать, текли по моему лицу, оставляя влажные пятна на ее халате. Я не просил вернуть все как было. Я умолял просто позволить мне быть рядом. Иметь право дышать одним воздухом с ней.

Я не поднимал головы, чувствуя, как пол впивается в колени. Вся моя жизнь, все достижения и победы — все рассыпалось в прах перед этой женщиной. Я ждал приговора, затаив дыхание, боясь увидеть в ее глазах лед и окончательное отвращение.

Но потом... Потом ее пальцы коснулись моих волос. Сначала неуверенно, почти невесомо, будто проверяя, не мираж ли я. А потом — увереннее, нежнее, с той самой знакомой нежностью, по которой я сходил с ума всё это время разлуки. Она медленно опустилась передо мной на колени, и наши взгляды встретились. В ее глазах не было больше ни гнева, ни усталой печали — только бесконечная, всепоглощающая нежность, от которой у меня перехватило дыхание и потемнело в глазах.

— Дурак ты мой, — прошептала она, и в ее голосе снова зазвучали те самые теплые, бархатные нотки, по которым я тосковал каждую ночь. — Встань, Виктор.

Но я не мог пошевелиться, парализованный облегчением и надеждой. Каждая мышца дрожала от пережитых эмоций. Она сама помогла мне подняться, ее ладони мягко сжали мое лицо, смывая следы унизительных, но таких очищающих слез большими пальцами.

— Я люблю тебя, — сказала она тихо, глядя мне прямо в душу.

И тогда я не выдержал. Я поцеловал ее. Ее губы были такими же мягкими и сладкими, как я помнил, а ее руки обвились вокруг моей шеи, прижимая к себе с такой силой, будто боялись, что я снова исчезну, рассыплюсь в прах.

Но на этот раз я не исчезну. Я подхватил ее на руки — легко, как перышко, хотя сердце колотилось, как у юноши. Она вскрикнула от неожиданности, но тут же обвила мою шею руками, прижимаясь ко мне.

— Куда? — прошептала она, пряча лицо у меня на шее.

— На этот раз все будет как положено, — ответил я, неся ее в спальню. — Сначала кровать. Потом... потом все остальное.

Я опустил ее на постель. При свете луны, пробивавшемся сквозь жалюзи, она выглядела как самое дорогое сокровище. Каждое прикосновение было клятвой, каждое движение — молитвой. Когда я снимал с нее халат, мои пальцы дрожали — не от страсти, а от благоговения перед этим чудом возвращения.

— Я больше никогда не отпущу тебя, — прошептал я, глядя в ее глаза, когда наши тела наконец соединились в медленном, почти торжественном ритме. — Никогда. Клянусь всем, что у меня есть.

— И я не позволю, — ответила она, и в ее улыбке, озаренной лунным светом, было все наше потерянное и вновь обретенное будущее. — Никогда.

Позже, когда мы лежали вперемешку, прикрытые простыней, она положила голову мне на грудь, и я чувствовал, как ее дыхание выравнивается.

— Завтра, — сказала она, рисуя узоры на моей коже, — Мы поедем к детям. Вместе.

Я просто кивнул, не в силах вымолвить ни слова от переполнявшего меня счастья.

Лида

Я открыла дверь, все еще улыбаясь чему-то смешному, что только что сказал Макар, и застыла на пороге. На площадке стояли Виктор и мама. Они держались за руки. Не просто стояли рядом, а именно держались, его пальцы были переплетены с ее пальцами так естественно, будто так и было всегда.

У меня отвисла челюсть. Макар, увидев мое выражение лица, подошел ко мне сзади и тоже замер.

— Можно войти? — тихо спросила мама, и на ее лице играла такая счастливая, почти девичья улыбка.

Мы расступились, пропуская их в прихожую. Воздух в квартире вдруг наполнился каким-то новым, трепетным ожиданием. Они вошли, все еще не отпуская рук.

— Дети, — начал Виктор, и его голос, обычно такой уверенный, сейчас звучал взволнованно и даже немного робко. — Мы... мы помирились. Окончательно.

Макар молча смотрел на их сплетенные руки, и я видела, как в его глазах происходит какая-то сложная внутренняя работа. Не гнев, не недоверие — скорее, медленное, трудное осознание.

— Это... здорово! — наконец выдавил он, и в его голосе прорвалось искреннее облегчение.

— Но это еще не все, — мама посмотрела на Виктора, и он кивнул, давая ей сказать. — Мы все-таки хотим сыграть ту свадьбу. Ту, о которой мечтали.

Я почувствовала, как сердце екнуло. Мысль о пышной, чопорной свадьбе, все еще вызывала у меня легкую панику.

Но тут Виктор улыбнулся, и его лицо озарилось такой теплотой, что я поняла — что-то изменилось кардинально.

— Но не такую, как планировали сначала, — сказал он, и его взгляд перешел с мамы на нас с Макаром. — Мы подумали... и предлагаем сыграть сразу двойную свадьбу.

В комнате повисла полная, оглушительная тишина. Я смотрела то на маму, то на Виктора, не в силах вымолвить ни слова.

— Двойную? — наконец прошептала я.

— Да, — кивнула мама, ее глаза сияли. — Потому что вы с Макаром до сих пор не расписаны. А раз уж мы все одна семья... давайте скрепим это как положено. Один раз, но на всю оставшуюся жизнь. Все вместе.

Макар медленно повернулся ко мне. В его глазах я увидела не страх и не сопротивление, а то же самое изумление, что была во мне. А потом — медленно распускающийся цветок надежды на то, что все, наконец, встанет на свои места. Что наша любовь, прошедшая через столько испытаний, получит, наконец, свое официальное, светлое признание перед всем миром.