Чтение онлайн

Комната начала плыть перед глазами. Голоса родителей стали отдаленными, гулкими, как будто доносились из-под толщи воды. Мне стало нечем дышать. Стены кабинета, обтянутые дорогой кожей, стали сдвигаться, давя на меня.

Я отошла от Макара. Он вздрогнул и обернулся ко мне, его глаза были полны смятения и боли. Но я уже не могла этого видеть. Я не могла здесь оставаться еще секунду.

Развернулась и побежала. Просто бросилась к двери, не оглядываясь, не думая ни о чем, кроме одного — бежать. Бежать подальше от этого ада, от этих слов, от этого ледяного презрения.

Выскочила из кабинета, промчалась по бесконечно длинному коридору, слетела с лестницы, не чуя под ногами ступеней. Рванула к парадной двери, с силой распахнула ее и выбежала на подъездную аллею. Солнце ударило в глаза, заставив зажмуриться. Воздух, пахнущий цветами и свободой, обжег легкие.

Я увидела стоящий неподалеку черный Mercedes с водителем, который чистил салон. Подбежала к нему, едва переводя дыхание. Мои щеки были мокрыми от слез, волосы растрепаны, а в глазах, наверное, читалось чистое, животное отчаяние.

— Отвезите меня в город, — выдохнула я, и голос мой сорвался на шепот. — Пожалуйста. Сейчас же.

Водитель, мужчина лет пятидесяти с невозмутимым лицом, мельком взглянул на мой растерянный вид, на дом, но вопросов задавать не стал. Просто кивнул, молча открыл заднюю дверь.

Я ввалилась на кожаном сиденье, и машина тронулась. Только когда особняк скрылся из виду за высоким забором, я закрыла глаза и позволила себе вздрогнуть всем телом от сдерживаемых рыданий.

И только тогда, судорожно хватая ртом воздух, я поняла. Я ничего с собой не взяла, ни телефона, ни сумочки. Ничего.

Я была абсолютно одна в огромном, чужом городе. Без связи с миром. Без копейки в кармане. С разбитым сердцем и с чудом, растущим внутри, о котором никто не должен был узнать.

Я просто ехала вперед, в никуда, и смотрела, как в окне мелькают чужие улицы, чувствуя себя самой потерянной и одинокой душой на всей планете.

Лида

Ноги сами понесли меня вперед, без цели, без маршрута, повинуясь слепому животному инстинкту — бежать. Бежать подальше от этого величественного особняка, что возвышался за моей спиной словно грозный страж всех условностей и запретов. Бежать от ледяных взглядов, что пронзали меня насквозь, от слов, обжигающих душу раскаленным железом. Каждое произнесенное там слово — «не пара», «глупая затея», «не подходишь» — отзывалось внутри жгучей болью, словно кто-то методично рвал мое сердце на части.

Город обрушился на меня оглушительной какофонией звуков. Рев моторов, пронзительный смех из открытых террас кафе, обрывки чужих диалогов, сливающиеся в единый невнятный гул. Но всё это пролетало мимо, не задевая, не долетая до сознания. Я была глуха и слепа ко всему, кроме хаоса, бушевавшего внутри. В ушах стоял оглушительный звон, а в висках отбивал монотонный, навязчивый такт: «Не пара… Глупая затея… Не подходишь…» Этот внутренний голос звучал громче любого городского шума.

Я шла, не чувствуя под собой земли. Не замечала, как тонкие ремешки туфель впиваются в кожу, оставляя на пятках красные болезненные полосы. Не замечала, как слезы, горячие и соленые, текут по щекам, смешиваясь с городской пылью и размазывая остатки туши в причудливые узоры. Я просто шла, пока ноги не стали тяжелыми и непослушными, как будто налились свинцом, а в пересохшем горле запершило от жажды, напоминая о реальности.

И лишь когда краски вокруг начали медленно густеть, переливаясь в глубокие синие и бархатные фиолетовые тени, а витрины бутиков и магазинов одна за другой загорелись теплым, призывным светом, до меня наконец дошло. Сумерки спускались на город, а вместе с ними накатила новая, леденящая волна осознания.

Я замерла посреди тротуара, и меня пронзил внезапный, острый укол паники. Инстинктивно я сжала кулаки, пальцы сами потянулись в карман, нащупывая привычный, успокаивающий прямоугольник телефона. Пустота. Холодная, зияющая пустота ткани. Затем я машинально потянулась к плечу, ища ремень сумки. Ничего. Только складки моего платья.

Ни телефона. Ни кошелька. Ни ключей. Ни даже крошечной зеркальной пудреницы, чтобы хоть как-то скрыть следы слез и свое заплаканное, беспомощное отражение.

Я была абсолютно одна. Отрезана от всего мира, потеряна, и меня некому было искать. Макар… Макар остался там, в эпицентре того урагана. Он даже не попытался догнать меня, не бросился вслед. Эта мысль ударила с новой силой, такая горькая и беспощадная, что я едва не согнулась пополам от боли. Глоток воздуха застрял в горле, комом, который невозможно было сглотнуть.

Ноги, будто помня дорогу сами, понесли меня дальше, к островку прошлого — к площади с поющими фонтанами. Мы часто приходили сюда с девчонками после долгих смен, болтали о пустяках, делились мечтами, смеялись до слез. Это было самое беззаботное, самое светлое время в моей жизни. И сейчас мне отчаянно хотелось вернуться туда, хотя бы на мгновение, спрятаться в том воспоминании.

Я опустилась на холодный каменный парапет, не чувствуя его твердости. Глазами я следила, как мощные струи воды взмывают вверх и обрушиваются вниз, подсвеченные яркими розовыми, синими, золотыми огнями. Доносился счастливый, беззаботный смех детей, которые резвились в брызгах, не боясь промокнуть. Их радость казалась такой искренней, такой далекой и абсолютно недостижимой. А я чувствовала себя бесконечно маленькой, затерянной песчинкой в этом огромном, безразличном, ярком мире.

— Лида? Господи, это правда ты?

Голос прозвучал так неожиданно и знакомо, что я вздрогнула и резко подняла голову. Передо мной стояла она — с ямочками на щеках, которые появлялись, когда она улыбалась, и с добрыми, лучистыми глазами, сейчас широко раскрытыми от удивления.

— Катя? — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло и неуверенно. Я с трудом верила, что это не мираж.

Катя, с которой мы когда-то делили все тяготы работы в магазине, вместе мерили одинаковые уродливые форменные платья и тайком делились бутербродами в тесной подсобке во время обеденного перерыва.

— Боже, Лид, это правда ты! — она сделала шаг ближе, и ее улыбка мгновенно сменилась выражением неподдельной тревоги. — Что с тобой? Ты плачешь? Ты вся бледная… Ты в порядке?

Ее простой, искренний, ни к чему не обязывающий вопрос стал той самой последней каплей, что переполнила чашу моего отчаяния. Губы предательски задрожали, и я бессильно опустила голову, пытаясь сдержать новые, наворачивающиеся на глаза предательские слезы.

— Ой, всё, всё, молчи, не надо, — Катя тут же присела рядом на парапет и обняла меня за плечи, легким, поддерживающим движением. От нее пахло ванильным латте и чем-то уютным, по-домашнему простым, печеньем или свежей выпечкой. — Господи, да ты вся дрожишь, как осиновый лист. Где твоя сумка? Телефон? Что случилось?

Я могла только беззвучно покачать головой, сжав зубы, чтобы не разрыдаться в голос.

— Так, ясно. Ладно, ничего не объясняй, — она решительно встала, ее голос стал твердым и собранным. Она взяла мою холодную, дрожащую руку в свою теплую ладонь. — Пошли ко мне. Я живу совсем рядом, рукой подать. Сейчас напою тебя горячим чаем, согреемся, а там видно будет.

Я позволила ей поднять себя и повести за собой, как беспомощного ребенка. Мы шли молча, ее рука была теплой, реальной и невероятно надежной опорой. И глядя на ее спину, на знакомую потертую кожаную куртку, я впервые за этот бесконечно долгий и мучительный день почувствовала, как ледяной ком страха и одиночества внутри начинает понемногу, по крошечным кусочкам, таять.