Чтение онлайн

Он стоял в саду Деборы и смотрел, как ветер гнал с востока громадную гряду туч. Рой за роем гасли звезды. Становилось холоднее. Он оглянулся на запад, где были его дом и каменоломни. Там звездный свет еще опоясывал небо. Но ветер дул в том направлении, скоро и там все затянется тучами. Он не мог слышать, что делается в его доме, потому что ветер относил звуки в обратную сторону. Дебора с маленьким баульчиком в руке вышла в сад. Не обменявшись ни словом, они вместе пошли навстречу черным деревьям.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. РЕКА

1. ПРЕРИЯ

Эстер Двеллинг стояла у кухонной плиты и пекла оладьи. Когда оладьи подрумянились, она выложила их на блюдо, потом помешала еще тесто и вылила его шипящими кружками на жирную сковороду. Дверь отворилась, пропуская ее мужа. Филип Двеллинг был одет в белый хлопчатобумажный комбинезон, свободный в плечах, но туго натянутый на выпуклом животе; башмаки он нес в руках. Его подбородок, темный от небритой два дня щетины, был чересчур тяжел для мальчишеского лица и оттенял синеву глаз.

– Почему ты так рано собрался, Фил?
– спросила Эстер, не отрываясь от стряпни.

– Хорошо было бы попасть туда к одиннадцати. Мне нужно переговорить со стариком Пааром до прихода остальных.

– К одиннадцати? Так еще нечего торопиться.

Она взяла его тазик для бритья, налила из чайника горячей воды, попробовала, потом подошла к крану и добавила холодной. Фил Двеллинг начал намыливать лицо перед маленьким зеркальцем, прибитым над раковиной.

– Ты забываешь, что нам надо еще в "Звезду".
– Он брился старинной бритвой, осторожно, отрывистыми движениями, гримасничая. И в перерывах говорил: - Нужно просмотреть новый номер... кое-какую литературу... разобрать почту за два дня... Ты же знаешь, я там не был... с самого аукциона.
– Красная капля проступила сквозь мыльную пену над его верхней губой.

Эстер открыла дверь, за которой была лестница, ведущая наверх.

– Ингерсолл! Ингерсолл!
– позвала она.

– Ты же знаешь, мать, он никогда не встает так рано.

– Ингерсолл!
– крикнула еще раз Эстер. Она услышала наверху шлепанье босых ног и опять принялась за тесто.

Глаза, вглядывавшиеся в тягучую массу теста, были широко расставлены; обыкновенные глаза, светло-серые, хорошо видевшие вдаль и вглубь; однако казалось, что воля женщины ограничивала их кругозор (воля, которая читалась и в морщинках у висков, и в аскетически сжатых губах), и можно было подумать, что она косит. Она была красива прежде, до того как на ее лицо лег отпечаток жизненной борьбы; сейчас, в тридцать пять лет, ее тяжелые каштановые волосы, неумело подобранные кверху, еще сохраняли свежесть и красоту. Она проворно накрывала на стол: пирамида дымящихся оладий, к ним сорговый сироп, маргарин, копченая грудинка, хлеб, нарезанный толстыми ломтями, кофе. Фил торопливо смочил голову (редкие белокурые волосы прямыми, как струны, прядями лежали у него на лбу), подтянул брюки и сел завтракать. Жена тоже села с ним.

– Еще я должен те деньги положить на свой счет, - продолжал он чуть жалобно, протестуя против замечания жены, что торопиться нет надобности. Это последний участок, мать. Теперь земля вся пошла, только то и осталось, что под усадьбой.

– Ну что ж, ведь тебе этого хотелось, не так ли?
– Она как будто бросала ему вызов: пусть только посмеет сказать, что он этого не хотел.

– Так нужно для дела, нужны наличные деньги.
– Он словно твердил заученный урок. Эстер улыбнулась.
– Вот, теперь у нас есть наличные деньги: двадцать тысяч долларов.

– Не огорчайся, Фил. Ведь есть еще тридцать восемь тысяч в закладных, которые дают по шесть процентов. И в банке еще тридцать тысяч. А потом, рента за усадьбу.

– Знаю-знаю. Мы богаты, мать. Самая дрянная земля в Канзасе - девяносто восемь долларов за акр. Кто мог мечтать об этом? И говорят, дойдет до ста пятидесяти. Можно было подождать с этим последним участком.

– Мы кто - спекулянты, гоняющиеся за наживой, или организаторы и спасители американского фермерства?

– Знаю, мать, знаю.

– Похоже, что забыл. Мы не для того продаем, чтобы разбогатеть. Мы продаем для того, чтобы вести войну. Земля дойдет до ста пятидесяти. Возможно. Но возможно и то, что она перейдет в руки банкиров с Уолл-стрит.

Филип Двеллинг кивнул, точно человек, испытывавший потребность выпить и получивший наконец кружку пива. Дверь отворилась, в кухню ленивой походкой вошел Ингерсолл (это имя было дано ему в честь знаменитого оратора-агностика, которого родителям довелось слышать во время своего медового месяца, в 1896 году, и который, как они говорили, революционизировал их жизнь). Не говоря ни слова, он занял свое место за столом, по-детски протер глаза кулаками и стал есть. Это был подросток лет пятнадцати, долговязый блондин, то неуклюжий, как щепок, то игривый, как буколический пастушок. В нем сочетались противоречивые черты обоих родителей; миловидный, как мать, он был лишен ее скрытой силы; у него был слабый рот отца, а мечтательный взгляд, не свойственный Филу, явно напоминал сестру Фила, Кристину. Ингерсолл ел усердно, молча; дымка тайной мысли заволакивала его глаза; он нашел уже свой, особый мир.

– Мы сегодня уезжаем, - сказала мать.
– Самое лучшее было бы тебе пообедать у тети Сюзи.

– Куда это вы?

– К Дэниелу Паару, - сказал Фил.

– Чего ради вы собрались к этому старому разбойнику?

Отец улыбнулся.

– Мы решили, что пора завербовать его.

– В вашу Лигу фермеров? Самая пора, если только вы уже отменили членский взнос.

– Дэна Паара стоит залучить, даже если бы пришлось ему приплачивать.

– Если он станет членом Лиги, - сказала Эстер, - то исправно будет платить все взносы. А он вступит в Лигу. К нему никто не решался до сих пор подступиться, вот это и вредит нам. Как будто мы сами не верим, что цель Лиги - обогатить каждого фермера.

– Пшеница идет по девяносто три, - сказал Фил, - маис по семьдесят, свиньи никогда еще не шли по такой высокой цене. Теперь и старик Паар может быть наконец доволен.

– Человек никогда не бывает доволен, - сказала Эстер.

Двеллинг, как обычно, когда никто ему не мешал, засиделся в редакции "Звезды округа Горрит", еженедельной газеты, которую он купил, чтобы сделать из нее орган Лиги фермеров. Эстер не хотелось, чтобы ее муж разговаривал с Пааром до того, как все соберутся, поэтому она не торопила его, и, когда они сели наконец в свой "форд", было уже около одиннадцати. Маленький автомобиль медленной черной букашкой полз среди золотого жнива под сверкающим, как ятаган, небом осени. Когда они приехали на ферму Паара, солнце уже было в зените.

Паар стоял на пороге и кричал:

– Эх вы, ехали на автомобиле, а приехали позднее всех! Вот так прогресс!
– Его огромное тело тряслось от смеха, белая борода колыхалась, как занавес. (Он не носил усов, и лукавый изгиб его губ был обнажен.) Пожалуйте, пожалуйте!
– гремел он.
– Двеллинг, вы на время позабудьте о прогрессе и займитесь пивом!

Паар никогда не дожидался ответа; его речь была монологом, жизнь пасьянсом, карты для которого тасовал добрый лютеранский бог (нужно только знать, как к нему подойти). Он хлопнул Двеллинга по плечу волосатой рукой, издали кивнул Эстер и втолкнул Фила в дом.

Кухня была огромная. Громадные медные кастрюли блестели на выбеленных стенах, плита сверкала, как алмаз, стулья были тяжелые (Паар сам покрыл многие из них резьбой по образцу мебели своих германских предков). Навстречу вышла маленькая женщина и взяла за руку Эстер; ее белая голова представляла собой вершину треугольника - черной шали, в которую было закутано ее тело.

– Очень рада вас видеть. Усаживайтесь.
– Она говорила с чистейшим акцентом янки, голосом сухим и шуршащим, как бумага.