Чтение онлайн

— И лицо умой. Страшная, как кикимора болотная. Тень увидит — сама испугается.

Алена подошла к умывальнику. На этот раз она старалась не смотреть в зеркало. Ей не хотелось видеть, как отражение снова запаздывает с реакцией.

Ледяная вода обожгла кожу, смывая остатки сна.

Она вытерлась жестким вафельным полотенцем, чувствуя, как ткань царапает щеки. Боль — это хорошо. Боль — это маркер реальности.

Когда она повернулась, существо уже сидело на лавке у печи, поджав под себя костлявые ноги. Веник был отставлен в сторону.

Оно выуживало из складок своей жилетки сушеного жука и с хрустом его жевало.

— Аппетитно, — сказала Алена, стараясь, чтобы голос звучал твердо.

Существо перестало жевать и уставилось на неё немигающим желтым взглядом.

— Белок, — буркнуло оно. — Тебе не предлагаю. Ты брезгливая. Городская.

Алена села на стул напротив. Соблюдая дистанцию. Кочерга стояла прислоненной к столу — на расстоянии вытянутой руки.

— Давай проясним, — сказала она. — Ты живешь здесь.

— Я здесь не живу. Я здесь есть, — поправило существо. — Живут те, кто умирает. А я тут был, когда твой дед еще под стол пешком ходил.

— Хорошо. Ты здесь есть. Ты вчера… взял плату.

Алена сглотнула. Язык с трудом повернулся произнести это.

— Ты будешь брать каждую ночь?

Существо проглотило жука и облизнулось.

— Думаешь, я бездонный? — обиженно фыркнуло оно. — Память — пища тяжелая. Жирная. С твоей вчерашней мне еще неделю сытым ходить.

Оно похлопало себя по впалому животу, обтянутому серой кожей.

— Я взял аванс. За прописку. За то, что не пустил к тебе «гостей» с улицы. Дальше — по тарифу. Будешь жечь много дров — заплатишь. Будешь просить защиты — заплатишь. А просто так я не граблю. Я честный.

— Честный, — повторила Алена с горечью. — Ты украл у меня самое дорогое.

— Я взял то, что лежало сверху! — взвизгнуло существо. — Сама виновата. Сказал же: дай сладкое. Ты и дала. Надо было давать, как в первый класс пошла. Или как двойку получила. Этого добра не жалко.

Алена замолчала. В словах существа была жуткая, искаженная логика.

— Как мне тебя называть?

Существо поморщилось.

— Вера звала Чуром. Глупое имя. Собачье. «Чур меня, чур». Будто я слуга.

— А кто ты?

— Я — Хозяин углов. Но зови Чуром. Я привык. Вера была упрямая баба, переучивать бесполезно. И ты, вижу, в неё пошла. Глаза такие же… пустые.

Чур спрыгнул с лавки и засеменил к подполу.

— Еду ищи сама. В шкафах посмотри. Вера запасливая была, но три года прошло. Мыши поели, жучок поточил. А я не ем крупу, от неё изжога.

Алена встала и подошла к кухонному буфету.

Старый, покрашенный белой краской шкафчик со стеклянными дверцами.

Она потянула за ручку. Дверца жалобно скрипнула.

Внутри стояли ряды стеклянных банок.

Мука. Гречка. Рис.

Алена взяла банку с рисом.

Внутри была серая труха. Зерна рассыпались в пыль от старости. В муке копошились крошечные черные точки.

— Черт… — выдохнула она.

Она открыла следующий ящик.

Соль. Каменная, в картонной пачке, превратившаяся в монолитный кирпич.

Сахар. Слипшийся в ком.

Пачка чая «со слоном».

И всё.

Ни консервов. Ни тушенки. Ни макарон.

Желудок снова скрутило спазмом. Голод становился навязчивым, злым.

— Здесь есть магазин? — спросила она, не оборачиваясь.

Чур захихикал из своего угла.

— Магази-и-н… Слово-то какое. Есть лавка. У Михалыча. В центре, где раньше правление колхоза было.

— Чем там платят? Деньгами?

Алена метнулась к рюкзаку, вытряхнула содержимое на стол.

Кошелек. Внутри — пять тысяч рублей наличными и три банковские карты.

Чур подошел ближе, с интересом разглядывая цветные бумажки. Ткнул когтем в купюру с изображением Хабаровска.

— Красивая, — оценил он. — Этой можно самокрутку свернуть. А вот этот пластик — ерунда. Даже на растопку не годится, воняет.

— Значит, деньги здесь не ходят?

— Почему не ходят? Ходят. — Чур почесал за ухом. — Михалыч берет и деньги. Иногда. Если у него настроение есть. Или если ему бумага нужна. Но цены у него… кусачие.

— А если не деньги?

— То, что всегда, — Чур широко улыбнулся, показав частокол зубов. — Воспоминания, внучка. У Михалыча товар хороший, но и берет он не мелочь. Тушенка — это тебе не чай погреть. Там одним утренником в детском саду не отделаешься.

Алена посмотрела на свои руки. Они дрожали.

Ей нужно было поесть. Физиология требовала глюкозы. Без еды мозг начнет сбоить, и тогда она точно совершит ошибку.

— А Вера? — спросила она вдруг. — Вера тоже платила памятью?

Чур перестал улыбаться. Его морда стала серьезной, почти человеческой.

— Вера? Нет. Вера была другой. Вера сама… собирала.

— Собирала?

— Она лечила, — уклончиво сказал Чур. — Приходили к ней. Кто с тоской, кто с горем, кто с дурной памятью. Она забирала лишнее. Складывала.

— Куда складывала?

— А я почем знаю? — огрызнулся Чур. — В сундуки свои. В банки. Она мне не докладывала. Я углы стерегу, а не её секреты.

Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

— Ищи. Может, найдешь чего. А не найдешь — иди к Михалычу. Только помни: торгуйся. Не отдавай сразу всё. А то выйдешь с банкой кильки, а имя свое забудешь.

Алена оставила кошелек на столе.

Взяла только наличные. И нож.

Она снова подошла к буфету, но теперь смотрела не на полки с крупой, а ниже.

Там были выдвижные ящики.

В первом — старые полотенца.

Во втором — кухонная утварь: терки, ножи, крышки.

В третьем, самом нижнем, что-то звякнуло.

Алена выдвинула ящик до упора.

Там, среди мотков бечевки и ржавых гвоздей, лежал предмет, который здесь выглядел так же чужеродно, как и она сама.

Тетрадь.

Толстая, в черном дерматиновом переплете.

И рядом с ней — небольшая жестяная коробочка из-под леденцов «Монпансье».

Алена достала коробочку. Потрясла. Внутри что-то гремело.