Чтение онлайн

– Господи, помоги, погибаю, – и говорит это такой интонацией при вас, что вы понимаете, что это вас он имеет ввиду причиной своей погибели, а не свои грехи, например.

Так год за годом, после того как выйти на пенсию, рядом с Сергеичем люди сходили с ума из–за исчезающей радости бытия. Разумеется, сами они этого уже не понимали, потому что становились такими же дементорами по отношению к другим окружающим. И таким образом, если верить статистике и прогнозам, через 84 года всё население планеты должно превратиться в дементоров. Собственно об этом и фантазируют фантасты, когда описывают зомби апокалипсиса. Зомби это дементоры, похитители радости. Вот когда радость больше красть будет не из кого, тогда и придёт конец света. То есть через 84 года. То бишь в 2103 году от Рождества Господа ихнего, вашего и нашего, Иисуса Христа.

Но Сергеич до этого не доживёт, если можно назвать жизнью такое его существование. А почему бы и не назвать, это и есть жизнь в полном смысле этого слова. Одно из проявлений Бытийности. А не доживёт он ещё вот по какой причине: недавно он отравился нейротоксинами спорообразующей анаэробной палочки Сlostridium botulini. Иначе говоря, у него ботулизм. Хотя сам он этого пока не знает и вряд ли уже узнает, но из песни слова не выкинешь.

Вот как это произошло. С месяц назад, 4 апреля, он купил замороженную горбушу, чтобы порадовать себя на Благовещение Пресвятой Богородицы. Разморозил, нарезал и вместе с молоками, хотя надеялся, что будет икра, сложил в трёхлитровую банку, посолил, накидал чеснока и перца и выставил на балкон, там было достаточно холодно, как ему подумалось. И успешно, благодаря своей деменции, забыл про это. Через неделю, выйдя на балкон, обнаружил банку с рыбой. Удивился, но обрадовался. Принёс на кухню. Попробовал. Кожица приятно жевалась на зубах. Но – «Недосол» – подумал он и набухал ещё соли, плеснул немножечко бальзамического уксуса, перемешал и снова вынес на балкон. И снова забыл. Уже на почти на месяц. Когда на дворе уже намечались майские праздники, Сергеич снова попал на балкон и нашёл там нечаянную радость – банку с рыбой. Занёс в квартиру. Откупорил. Понюхал. Засомневался, но достал кусочек и съел. «Пересол» – вслух сказал с досадой он. Но, думает, может если её отварить, то получиться отменная ушица. Так и сделал. Покрошил моркови и картошки с луком, плеснул немного воды, слегка прокипятил, как ему показалось, достаточно, чтобы начать пировать. И попировал.

Через сутки он понял, что что–то не так. Особенно он это понял, когда к нему с балкона вошли двое мужиков в странных одеяниях, как на картине Рафаэля про Платона и Аристотеля.

– Иуда из Кариота, – представился один.

– Иисус из Назарета, – сообщил другой.

– Эхнефигасе, – отреагировал Сергеич без знаков пунктуации и пробелов.

Так они и стали к нему обращаться – «Эхнифигасе», видимо, решили, что его так и звать.

– Друг, мой, Эхнифигасий, – сказал Иисус из Назарета, – скажи Мне, чем я могу тебе помочь?

– В смысле? – удивился Сергеич.

– Ну, ты всё время причитаешь и зовёшь Меня: помоги, мол, погибаю. Вот, Аз здесь, только как помочь, не понятно, тебя уже нет, следовательно, помочь тебе не представляется возможным. Ты не погибаешь, ты погиб и назад дороги нэма (с ударением на втором слоге).

– А, Ты про это. Забудь. Лучше расскажи, как это вы с Иудой–то на пару ходите, Он же Тебя вроде как продал и удавился.

– Ну, дружок, это не мы ходим, это у тебя галлюцинации ходят, – ответил Иуда. – А нас давно уже нет, мы растворились в изначальном Небытии, слава Отцу нашему Небесному. Но если ты про тот случай при Понтийском Пилате, то у вас информация заведомо искажена, не без нашего на то соизволения, конечно. Чтобы вам тут было веселей и запутанней.

– Чёж на самом¬то деле было?

– Да ничего не было. Была у нас компашка, типа клуба самоубийц, а вовсе не «клуб рыболов–спортсмен», как принято считать, хотя рыбу мы любили, с пивом.

– Да, – подключился Назаретянин. – И мы выдумывали разные хитрости как бы это нам пораньше свалить из этого греховного мира, но чтобы не собственноручно. Вот и провоцировали народ, нарушая всяческие правила приличия того времени на избиение нас камнями, усекновение мечами, прибивание гвоздями и так далее. Это было круто.

– Так вы провокаторы?! – с восторгом и ужасом воскликнул Сергеич.

– Есть манёха, – заулыбался Кариотянин. – Только я один из всех решился сам себя. Это у нас считалось высшим пилотажем и смелостью. Собственно это было в традициях стоицизма, но мало кто на такое отваживался из нашей группировки.

– Всё же ты по–ве–сил–ся! – растянул издевательски Сергеич.

– Кто вам такую хрень сказал?! – поднял брови Иуда. – Матфей ясно написал – «удавился» (Матф.27:5), а не «повесился». То есть прям вот взял сам себя руками и удавил. Это и есть высший пилотаж. Лёжа у себя в доме, при друзьях, жене, детях, показывая им пример истинного героизма. Кстати, ты ведь наверняка, как все дебилы–дети, занимался чем–то подобным?

– Чем это? – недоуменно спросил дементор.

– Сонную артерию друг другу пережимали дурачеств ради, чтобы сознание потерять и кайфануть при этом?

– Точняк, блин. Ещё был способ: приседали, интенсивно дыша, встаёшь к стене, задерживаешь дыхание, и тебе жмут на грудь с силой, давят, давят, пока сознание не теряешь. Сползаешь вниз. Хорошо, если кто придержит и не шлёпнешься об пол. Потом очухаешься, как будто ночь проспал. Такой кайф! Отдохнувший, бодрячком, эх, ё, молодость. И чо?

– Да ничо. Ты думаешь смерть что–то хуже чем эта хрень? – Назаретянин похлопал его по плечу.

– Ну, мы тогда не особо задумывались, а после я и позабыл про это.

– Как и про многое другое, – похлопал Кариотянин по другому плечу. Так и стояли: Сергеич и двое в хитонах, держащих руки у него на плечах. Картина гуашью.

Прошло семь часов такого стояния, но времени больше не было и изнутри это не ощущалось семью часами, ибо вовсе никак не ощущалось время, ведь его уже не было. Нейротоксин уже сделал своё дело.

– Так вы теперь там вместе в Раю? – наконец спросил Сергеич.

– Ну, если тебе так приятней думать, то да, разумеется. Ничего, кроме Рая и нет. Аид даже в греческом понимании это вообще место после смерти, одни там наслаждаются, другие наоборот, это уж кому что по сердцу. – Начал объяснять Иуда.

«Иуда будет в Раю, Иуда будет со мной, – подумал Сергеич. – Видимо, не просто так Летов это спел».

– Так же и еврейский Шеол, – продолжил Иисус. – Одни там находили упокоение, другие расплату по совести. Если при жизни добровольно не делишься тем, что имеешь с теми, кто не может тебе же вернуть, значит у тебя это насильно после смерти заберут. По крайне мере так им внушают и, если тот уверует в эту брехню, то хоть на смертном одре завещает какую–нибудь часть своего имения, если не всё, какой–нибудь секте или детдому и т.д., только чтобы избежать этого страшного суда собственной совести или что там нас, то есть вас, укоряет, если укоряет, изнутри?

– Не в курсе, – ответил Сергеич. – Меня ничего не укоряет, я только претерпевал от этих людишек и мучился. «Я от жизни смертельно устал», – процитировал он Мандельштама.

– Ну, вот поэтому ты и нажрался отравы, ты из нашего клуба, парень, – продолжали его хлопать по плечам евреи в туниках.

– Я?! Чего?! Нажрался отравы?! – Вдруг накопилось у Сергеича куча недоуменных вопросов. Он ещё не осознал, что тело его перестаёт функционировать и виной тому рыба.

– А ты думал, – ухмыльнулся Иуда. – Всё, что происходит с человеком случайно и неосознанно вытекает из его тайных желаний. Сбила ли его машина, когда он стоял на остановке, лопнул ли аппендикс, упал ли снег в башка с крыша, всё, что угодно, происходит по глубинному согласию каждого. Так и ты нажрался нейротоксинов с инфицированной рыбой и теперь уже окончательно покидаешь сей мир, да и вообще мир, ибо иного мира нет.

– Как же нет?! А вы разве не подтверждение того, что есть?!

– Мы вместе с тобой пропадём, мы твой мир пока и он часть этого мира, который ты покидаешь. Ты выходишь отовсюду и навсегда. – Гости начали говорить хором и в унисон, иногда переходя на терцию и квинту, но Сергеича это уже не удивляло, хотя в животе что–то трепетало. Наверно надвигающаяся диарея. Так и есть, из Сергеича хлынуло со всех сторон, то есть сверху и снизу, бурным потоком прямо на месте. Но он успел задать волнующий его всю жизнь вопрос до того как «Дуэт Идиота и Дебила» (как их мысленно окрестил Сергеич) не рассеялся в воздухе: