Чтение онлайн

Финн, миг назад управившись с работой, глядел на Стрешу — ждал благодарности. Она и раньше чувствовала себя немного неуютно от притязательных поглядов Юсьвы, но в глубине ее тела разливалась теплота приятности. Определенно сознавала, что мерянский молодец не люб ей, хотя прямые взоры его внушали неуверенность, от которой истома трепетно спускалась вниз, щекоча колени. Под конец сегодняшней работы она позволила себе пококетничать.

— Ой, Юсьвушка, благодарю тебя золотничечик! — Она поцеловала его в холодную, с рыжим отливом щеку. Русские мужики смотрели с ревностью на эту картину.

— Стрешка, гляди на него — вроде как ему переплатила! — загремел басом Ижна, кивая на мерь, бывшего в сей миг счастливцем.

Боги выглядели достойно, широко и сурово. По-славянски. Юсьва указывал на них и еще что-то предлагал.

— Уймись, сынок. Не отвадить тебя теперь отсель! — серьезно проговорил Ижна. Пир знал, что бабы охочи пожалеть слабого, и произнес:

— Што ты, Ижна, кметек — ловкий малый. Эна как нарезал! — Похлопал крепыша по плечу. — Заслужил похвалу. Все правильно, доча.

— Только если и нас за помощь почулюкаешь! — подставлялся нынче покладистой Стреше Ижна.

— Ой, ладно!

Стреша брала увесистые головы своих мужиков и звонко чмокала в щеки. Исподлобья зыркнула игривыми очами на юношу и не более: вся в своих делах — говорила лишь со своими. Строя непонятные Юсьве планы, закрепили столбы, потом собрались и ушли. Взглядом лишь Пир удостоил Юсьву. Как на репей, вцепившийся в задницу через тонкие порты, посмотрел назад Пир.

А что он хотел, этот мерянин?.. Русский — каждый человек без исключения — норовом орел, или хоть выжлец, на крайность — подорлик или пес… А мерь — одноликая стая воробьев. Кто-то хлоп в ладоши — вспорхнули дружно, и уж не позвать, не оправдаться за шум. И думай, гадай, как подойти, чтоб не распугать, не обидеть… Юсьва бы внутренне бзыкнул, но вот влюбился!.. Под впечатлением прикосновения теплых губ иноземки пошел домой. Самопальный ваятель и резчик только что черпнул вдохновения и будет несколько дней самозабвенно месить глину, чиркать острыми штихелями, постукивать молоточком и, страдая, думать-грезить о Стреше, Светояре, Лесооке…

Синюшка со Светояром пробирались к дому. Татарские, муромские и мордовские селения, располагавшиеся на открытых полях и дорогах, сменились мещерскими и мерянскими — в глубине леса. Никто в этих вотчинах не узрел двоих на конях. После случая с облавой они для окружающих на время превратились в тени, в бестелесные призраки. Безо всякого сожаленья минули Муром.

Осмотревшись с пригорка, обнаружили свою речку и по ширине ее узнали, что следует идти вверх по течению. Шли полдня, ночью заявились домой. Залаял Бранец, заржали кони.

— Это мы пришли…

— Принимайте пропащих…

— Козич сгинул…

— Как же?

— Мордва нас словила…

— Да-а. Вещий был муже…

— Будем просить Мать-Землю-сырую, чтоб утешила и уложила его косточки…

Утром рассмотрели, что виски Светояра покрыла седина. Днем разошлись по делам, но жена никуда не пустила мужа. Он был не в себе. Целовала-миловала свое сокровище, иногда выглядывая за дверь: проверяла Ягодку с Сызом.

Притихший дед с малышкой гладили коняшек, рассматривали новенькие сапожки.

— Никогда не видел такой работы — во как сшиты, тут все на славу! — разъяснял дед с пылом большого знатока несмышленому дитю разгаданные секреты под-воротов, нахлестов и швов. Девочка глядела на Сызушку и сапожки и меж протяжным «а-а-а», выговаривала: «Да, вот как!..» — И потом, встрепенувшись:

— Мама где?

— Мама баиньки, а-а! — пел Сыз.

— А-а-а! — вторило дитя.

Приехали мужики с охоты, распрягли лошадей, что-то заговорщицки обсуждали.

Расстроившись отсутствием горячей еды, Синюшка пошел кушать к мери — вернее, к Протке. Эта зеленоглазая, смиреннейшая баба находилась в невразумительном положении. Родившийся от Синюшки ребенок обитал в племени под ее одиноким присмотром. Папа-русич объяснил маме, что она должна быть ему верна и не знать других мужчин. Женщина на это согласилась, нянькала своего ребенка, чужих детей не касаясь, и постепенно выпала из устоявшейся жизни своего рода-племени. Взять ее с ребенком к себе она Синюшку не просила — о таком ей даже не могло подуматься.

Мальчик рос у нее крупный, непоседливый, шумный. Нередко доставалось ему от старших детей, к которым он тянулся. В свои два с гаком непременно ходил с палкой и ухал ею по спинам всех. Женщины просили смотреть Протку за сорванцом, что она заботливо и делала. Проводила дни и ночи с сыном, постоянно ожидая мужа.

Муж — этому слову научил ее Синюшка. Звучало вычурно для финнов и резко — среди немалого количества сочетаний звуков русского языка, которыми она владела.

Пришел Синюшка. Она и мальчик были тому очень рады. Объяснились привычными фразами, а где и жестами. Жена узнала, что приехал он ночью, а прошел уже почти день. Она с досадой смотрела мимо него, молчала. Он по-русски задорил складным пустословием сынка, не давая тому ни на миг отвлечься, учил своему языку. Изредка глядел на Протку и, сознавая, что она верная женщина, успокаивался и продолжал тетенькать мальчика.

На этот раз задержался у мери долго — на три дня. Ночью был с женой, днем сидел с племенем на лесной полянке. Сходил с ними на оленя. Соскучился по родной молве, по шуму — вернулся домой.

— Ты чего грустишь, Сыз? — спросил он встретившегося деда.

— Оттого кручина одолела, что тебя давненько не видал! — отвечал тот.

— По Козичу убиваешься?

— А што мне? Моя кровь — темная топь с затхлым тлом. Мой разум — разросшийся лес, где большое валится, а малое мало — да уймой давит. Скорбь моя иль отрада сами всех своих закутков не ведают, и мне не про то не говорят. Вот просто так грущу и хмурюсь… — рад был молодцу скисший без бесед и всяких просьб старичок.

— Сыз, ну-ка, сообразить смоги: сколь же тебе летов? Козич еще молодцевал, а ты, говорят, уже был пожилой.

— А што мне мочь? Я знаю!.. — И замолчал: ждал пока спросивший больше завлечется. Думал — парень станет гадать: семьдесят, восемьдесят… А Синюшка, смотревший на деда, не слыша ответа, вспылил:

— Что ж ты молчишь, старый?

Не того ожидал Сыз.

— Эх, молодече, кричать на старика не след.

— Да ответь же, аль сам не знаешь?

— Я, мож, чего уж не помню.

Парень отошел, и Сыз снова остался один.

— Эй, мужички, кто дома? — крикнул у избы Синюшка. От одрины откликнулся Светояр.

— Чем занят, друже? Давай покатаемся на кониках! — подошел молодой. — Покатаемся по дельцу.

Сели верхи и поскакали в направлении капища лешаков.

— Где дите?

— Со всеми на Лысой горе: там теперь рядом и у нас столбы! — ответил Светояр, радуясь выезду.

— Нам лесного зверя можно на требище воздавать, иль нет? — заполнил тишину молодой.

— Лесного нельзя. Токмо свой зверь треба.

— А лешаки туда все ложат, ха!

— Чего хотел-то? Не в зверье же толк твой?

— Толк мой не скоро рожден, но и без зверья не устроилось. Был я на охоте, ха, с Пиром и Ижной. Говорили мы про Уклис.

— A-а, Стреша мне пересказала, что приходила к ней… — Светояру стало неспокойно.

— А мне Протка сказывала, что частенько в их племени она гостит.

— Што ж она гостит? — внимательно спросил Светояр.

— Протке трудно знать — ей многого не говорят, чураются… Но чутко мне, что недоброе твоя зазноба замышляет!