Чтение онлайн

<Надлежит быть нам всем воедино и беречь вольности наши, чтобы могли мы отстоять себя от нападения, а коли надо будет - стать оружно на защиту веры и жизни своей...>

Гуляй-День жадно ловил каждое слово. Мысли перегоняли одна другую. Да, пришел мир. Что же сталось? Что он скажет в Белых Репках, когда вернется? Почему ничего не читает писарь о том, сколько в казаках будет? Почему только написано: <Реестры сами составим в полной воле и в согласии с нуждами нашими, дабы не нарушить мир с королем и Речью Посполитой>?

Что это означает? Все слова повиты туманом. А вокруг был августовский день, ясный, погожий. Гуляй-День почувствовал горькую обиду. Кого бы спросить?.. Оглянулся. Казаки стояли хмурые. Исподлобья глядели на писаря. Тот читал:

<Итти всем оружными лавами, полками назад с бережением, дабы не стался внезапно вражеский наезд...>

Мир ведь! От кого же беречься?

Гуляй-День выбрался из толпы. Что было слушать дальше?

Августовский день солнцем расстилался в траве. Шумел ветер в раскидистых дубах. Гуляй-День шел, уставив глаза в землю. Вспомнил Федора Кияшка. Может, лучше, что нет теперь Федора?

В памяти возникли: ночь у костра, слова гетмана: <От своего не отступлюсь>. Пойти бы к гетману, спросить. А что ответит? Татары продали... Верно, это была правда! Казаки знали, - хан изменил. А разве можно было на него хоть на столько вот надеяться? Да, видно, не зря старые люди поговорку сложили: <За кого хан, тот и пан>.

Гуляй-День пошел к Нечипору Галайде. Галайда с перевязанной грудью лежал на возу. В ногах у него сидел цырюльник-венгерец. Полковник Громыка приказал ему не отходить от Галайды, пока не выздоровеет. Подле воза стоял Мартын Терновый, тоже пришел проведать товарища. Галайда слабо пожал руку Гуляй-Дню. Тихо сказал:

– Мучаюсь, брат.

– Смерть казака боится, - успокоил Гуляй-День.

– Земляк, - кивнул Галайда Терновому на Гуляй-Дня.

– Все мы земляки, - пошутил Мартын.

– Не мешало бы ради этого выпить, - вздохнул цырюльник.

– У тебя одно на уме...
– Галайда укоризненно покачал головою и застонал.

– Мир, Нечипор, - сказал Гуляй-День, - да ты, верно, уже знаешь. Помирился гетман с королем, домой уходим. Только, думаю, не надолго мир...

– Почему?
– спросил Мартын.

– А потому, казак: ежели гетман королю покорится, придется ему нас к рукам прибирать...

– Кто в казаках останется, тому воля...
– тихо проговорил Галайда.

Мартын Терновый хмуро заметил:

– Все должны казаками быть...

– Старшина не так думает, - отозвался Гуляй-День, - и гетман, видно, не такой думки. Ты на меня глаза не пяль, знаю, что говорю... Паны с панами дерутся, а у хлопа кости трещат, помирятся, а хлоп снова ломай спину... Горелки бы выпить, - сказал невесело.

Проворный цырюльник соскочил с воза и исчез в лагере. Долго не заставил себя ждать. Появился с глиняным жбаном в руке. Ловко разлил в пощеребленные оловянные кружки. Нечипор только губами дотронулся. Все выпили молча. Мартын помрачнел. Еще вчера другие мысли были. Что ж это сталось? Кто виноват? Хотел возразить Гуляй-Дню, но понимал: правду тот говорит.

– Была бы сабля сбоку, - сказал Мартын, - никто воли не отберет...

– Твоя правда, - согласился Гуляй-День, - сабель своих никому отдавать не должны. А постоять за себя и за волю еще придется нам, братцы, от этого замирения добра не жди... Ежели год без войны проживем - и то добро.

23

Десятого августа Богдан Хмельницкий подъезжал к лагерю короля Яна-Казимира. Аргамак белой масти гордо выступал под ним. Гетман одет был в ало-бархатный кунтуш, опоясан золотым поясом, на котором сверкала на солнце золочеными ножнами сабля. Он сидел прямо в седле желтой кожи, украшенном серебряными гвоздями. На высокой красной шапке, отороченной собольим мехом, ветер раскачивал два павлиньих пера. В правой руке гетман держал булаву. На шаг от него на вороных конях ехали Тимофей, Выговский и генеральный бунчужный Василь Томиленко с белым бунчуком в руке, весело реявшим на ветру. Дальше следовали полковники Данило Нечай, Михайло Громыка, Силуян Мужиловский и сотник Иван Золотаренко.

Золотаренко после удачного боя под Збаражем входил в силу, приобрел расположение Хмельницкого. Старшина уже начинала поглядывать на него косо, видя, как растет его влияние. Гетман сам приказал ему быть нынче при своей особе.

За полковниками ехала сотня казаков с обнаженными саблями. Одинаковой масти, серые в яблоках, кони нетерпеливо кусали удила, и всадники едва сдерживали их. Хмельницкий исподлобья глядел вперед. Вот уже на холме забелел высокий шатер с развевающимся по ветру знаменем. Услыхал за спиной резкий голос Нечая:

– Равняйся!

Четче ударили оземь копыта коней. Навстречу гетману мчались два всадника с большой свитой позади. Хмельницкий издалека узнал канцлера Оссолинского и подканцлера литовского Сапегу.

– Бью челом тебе, гетман, - торжественно произнес Оссолинский, - от имени его королевского величества Яна-Казимира. Извещаю - король ждет тебя в лагере.

Аргамак Хмельницкого нетерпеливо рыл копытом землю. Гетман склонил голову.

– За великую честь считаю внимание его величества.

Сапега и Оссолинский стали по бокам. Польские гусары вытянулись двумя лентами по сторонам гетманской стражи. Хмельницкий дернул уздечку. Конь двинулся.

Оссолинский, отбрасывая рукой, затянутой в длинную перчатку желтой кожи, полу голубого плаща, обратился к Хмельницкому по-латыни:

– Bellum civile*, наконец, пришла к концу.

Гетман ответил по-латыни:

– Sic**, пан канцлер, если рассуждать по-вашему, но думаю - то не домашняя война, пан канцлер.

_______________

* B e l l u m c i v i l e (лат.) - домашняя война.

** S i c (лат.) - так.

Оссолинский промолчал. Сапега недобрым взглядом смерил Хмельницкого. У него было свое мнение. Сейчас удобный случай. Надо окружить со всех сторон эту казацкую ватагу, связать проклятого схизматика по рукам и по ногам, и раз навсегда покончить с ним. Пусть болтает канцлер, что вместо Хмеля другие горлопаны найдутся. Теперь удобный час... Будь его воля, он бы так сразу и сделал, ни минуты не колебался бы. Вспомнил слова Оссолинского: