Чтение онлайн

Последнее, по сути дела, выражает основания этики континуумального мира: ценность любого элемента Универсума, к какому бы слою или подслою его он ни относился, вполне определяется его местом в интегральной геометрии Системы - именно оно обеспечивает полноту, а значит и устойчивость мира. (Это хорошо, например, понимал платоновский сокровенный человек Пухов, сказавший, что без него мир неполный.) Этот принцип не чужд и христианской морали, и был бы совсем тотализирован в ней, если бы не противоречащая ему жесткость универсальной категории греха. (Именно жесткость категории, а не сама категория, потому что если сделать ее как можно более мобильной, то, например, то, что не является грехом для "человека-массы" могло бы оказаться им для ортеговского "аристократа духа" - как, скажем, то, что может не являться грехом для животного, может считаться им для человека.)

Жесткость множества наших моральных категорий вообще является красноречивым признаком живущей в нас архаики корпускулярного мышления, как и сама бивалентная логика, властвующая в нем. Но разговор о логическом обеспечении их подвижности кажется довольно сумасшедшим: настолько трудным и непроходимым кажется любое усложнение образов в этой области и тем более невыполнимой кажется их витальная реализация, когда неоспоримые трудности сопровождают даже практику десяти сравнительно простых заповедей.

Но с другой стороны, способность "аристократа духа" к самосуду (не самосуду толпы, суду Линча, а суду себя над собой, суду, приближающего к человеку Ницше и Достоевского - властвующего в своем мире и вершащему суд над собой) есть как раз то повышенное требование к себе, о котором говорит Ортега применительно к "избранному меньшинству". Чем выше у "рационального маргиналия" градус этого требования, тем далее он отстоит от "человека-массы".

А. Эйнштейн - один из тех, кто получил всеобщую известность не только как мыслитель, добившийся оглушительных успехов благодаря своей экстраординарной рациональной смелости, но и как человек, для которого высокий уровень гуманитарных требований к себе был условием быть самим собой. На другом полюсе маргинальности распределения рациональностей находился его современник, другой знаменитый маргинал А. Гитлер.

Если маргинальность Эйнштейна распространялась на организацию его метафизического мышления и на степень соответствия конституированным в общественном сознании гуманитарным ценностям, то маргинальность Гитлера выразилась в отрицании самых сложных в рациональном плане интеллектуальных ценностей, завоеванных всеми прежними революциями того, что мы называем человеческим духом, а Фрейд называл "сверх-Я". Сбросить с себя груз разных там устаревших цивилизованных штучек - это самый простой в энергетическом плане путь, поэтому он показался таким привлекательным для Массы, последовавшей за Гитлером, как сказочные крысы последовали за дудочкой гаммельнского крысолова. (Может быть, это и не так уж глупо - избавляться время от времени от ненужного груза, чем, собственно и занимается в той или иной степени каждое новое поколение, но в случае с Гитлером, как выяснилось, слишком много выброшенного груза таки оказалось нужным и выброшенным поспешно.)

Определенная логика была в том, что Гитлер выбрал Ницше в качестве своего главного метафизического обеспечения. Если как экстремальную маргинальность можно оценивать сложность мышления Эйнштейна, то как экстремальную же маргинальность можно оценивать и рациональную традицию, использованную Гитлером и состоявшую фактически в вырождении мышления. В силу этого Ницше и не мог никак иначе быть понятым Гитлером (как, впрочем, и "массой" своих современников с массой преподавателей философии внутри нее), как будучи примитизирован до радикального искажения.

Человек Ницше и человек Гитлера - это люди из совершенно разных рациональных миров, они геометрически совершенно несовместимы, так же, как мир Джордано был геометрически совершенно несовместим с миром его судей. В то время как сверхчеловек Гитлера должен был утверждаться властью над другими биологически себе подобными через необходимую для такого случая иерархию власти, то есть властвовать "вширь", в том пространстве, которое прежде всего видит глаз, а не ум, Ницше для своего самодостаточного одиночки имел в виду власть совсем другого свойства. А именно - власть над собственным миром, распространенным "вглубь" себя, над миром, видимым умом, но не глазом, власть, по степени самоукрощения граничащая скорее с аскезой, чем с диктатом верховного вечно пирующего хищника, и власть, осуществляемая без посредников. Ницшевская онтология власти - это скорее всего кодекс маргинального одиночки, в силу своего геометрического положения в мире вынужденного держаться вдалеке от непритязательного уюта, создаваемого энергетическими выгодами взаимного обмена теплом внутри Массы. (Кроме того, это - рецепт, как завоевывать огромные пространства без необходимости вести боевые действия в Африке и под Сталинградом.)

Сделанное сравнение двух полюсов маргинальности (правого и левого, если придерживаться традиционной ориентации кривой распределения; верхнего и нижнего, если иметь в виду их близость к новым метрическим слоям в геометрии обобщенного пространства), дает нам вполне правдоподобную картину мира рациональностей, полученную в образах. После этого идея геометризации Универсума в применении к вопросу о распределении рациональностей в пространстве жизненного мира кажется совершенно излишней: и без нее результаты хороши. Но есть по крайней мере три прагматических соображения, по которым эта идея оказывается небесполезной.

Геометрические комплексы жизненного мира - групповые рациональности. Первое из них касается идеи сравнительной автономии мира рациональностей.

Эта идея вытекает из обобщения на геометрию жизненого мира того универсального обстоятельства континуумальной космологии, что реальность, описываемая ею, является реальностью квантуемой и вероятностной. Следовательно, узкие каналы вертикальных связей между метрическими слоями Универсума, проходящие через его устойчивые элементы, сообщают никак не сами эти элементы между собой, а только метрические слои, ими пересекаемые. А значит, связи между элементами континуумального мира реализованы только внутри метрических слоев, которые в этом смысле и можно считать автономными генераторами горизонтальных связей.

Это - одно из самых принципиальных различий между топологическими картинами континуумального и корпускулярного миров, причем в рамках идеи геометризации принимающее вполне онтологический характер.

Субъективистская версия корпускулярного мира вообще не конституирует онтологию связей между его элементами (самыми интересными из которых с времен Декарта для метафизиков являются субъекты). Объективистская же версия - предлагает весьма убогую радиальную топологию, согласно которой субъекты связаны с Объективным миром. (Ну, а через последний, должно быть, и между собой. То есть, согласно объективистской топологии корпускулярного мира проблема интерсубъективности решается в нем с помощью интерсубстанциального посредника.)

Геометрия континуумального мира в силу указанного различия позволяет сделать то, что не позволяли сделать ограниченные геометрические возможности корпускулярного мышления. (Те самые, что обрекли Канта на упрощения, воспринятые Ницше как мошенничество.) А именно - в континумальном мире топология его внутренних связей позволяет конституировать среду, в которой интерсубъективность становится функцией распределения рацональностей внутри нее.

Среда эта, как уже говорилось в связи с ортеговской формулой субъекта, - жизненный мир, метрический слой рациональностей. То есть после произведенной процедуры и выделения связей - вертикальных между слоями и горизонтальных, реализуемых только внутри них - жизненный мир становится онтологически конституированным местом жизни особых его, а значит, и всего Универсума обитателей - рациональностей. Это дает нам возможность свести жизненный мир к миру рациональностей. Что означает, что рациональности как особые геометрические реальности Универсума несут в конечном счете ответственность за все, происходящее в жизненном мире.

В силу этого приобретает смысл второе соображение, по которому для демонстрации статистического распределения рациональностей внутри жизненного мира потребовалась идея геометризации Универсума. Это соображение сводится к вопросу о геометрической точности картины распределения, который имеет значение для геометрии групповых рациональностей (такую же, какую для военных героев Гайдара имела точность деталей на картинах, которые рисовали их жены).

Максвелловское распределение молекул по скоростям обладает замечательной особенностью: он характеризует любой, даже очень маленький объем молекул, пока о молекулах внутри него можно говорить как об образующих статистическую группу. В сущности, то же можно говорить и о группах индивидуальных рациональностей. (Это, например, продемонстрировал Пелевин на примере своей "Желтой стрелы" - странного поезда с вполне нормальным распределением человеческой начинки внутри: с Массой посредине и маргиналиями, которые так и норовят сбежать, - по краям. И хотя действующих лиц распределения представлено немного, все статистические правила его соблюдены. Кажется, только беллетристы умеют обращаться с такими статистически тонкими объемами!)