Октябрьская страна
Шрифт:
Казалось, в телефоне звучит целый хор других голосов.
– Что это?
– спросил Герб Томпсон, ощутив холодную дрожь.
– Это?
– повторил голос в телефоне.- Это голоса двенадцати тысяч, убитых тайфуном, семи тысяч, уничтоженных ураганом, трех тысяч, истребленных бурей. Тебе не скучно меня слушать? Понимаешь, в этом вся суть ветра, его плоть, он - полчища погибших. Ветер их убил, взял себе их разум. Взял все голоса и слил в один. Голоса миллионов, убитых за последние десять тысяч лет, истязаемых, гонимых с материка на материк, поглощенных муссонами и смерчами. Боже мой, какую поэму можно написать!
В телефоне звучали, отдавались голоса, крики, вой.
– Герб, где ты там?
– позвала жена от карточного стола.
– И ветер, что ни год, становится умнее, он все присваивает себе - тело за телом, жизнь за жизнью, смерть за смертью...
– Герб, мы ждем тебя!
– крикнула жена.
– К черту!
– чуть не рявкнул он, обернувшись.- Минуты подождать не можете!
– И снова в телефон: - Аллин, если хочешь, чтобы я к тебе сейчас приехал, я готов! Я должен был раньше...
– Ни в коем случае. Борьба непримиримая, еще и тебя в нее ввязывать! Лучше я повешу трубку. Кухонная дверь поддается, пора в подвал уходить.
– Ты еще позвонишь?
– Возможно, _ если мне повезет. Да только вряд ли. Сколько раз удавалось спастись, ускользнуть, но теперь, похоже, он припер меня к стенке. Надеюсь, я тебе не очень помешал, Герб.
– Ты никому не помешал, ясно? Звони еще.
– Попытаюсь...
Герб Томпсон вернулся к картам. Жена пристально поглядела на него.
– Как твой приятель, этот Аллин?
– спросила она.- Трезвый еще?
– Он в жизни капли спиртного не проглотил,- угрюмо произнес Томпсон, садясь.- Я должен был давно поехать к нему.
– Но ведь он вот уже шесть недель каждый вечер звонит тебе. Ты десять раз, не меньше, ночевал у него, и ничего не случилось.
– Ему нужно помочь. Он способен навредить себе.
– Ты только недавно был у него, два дня назад, что же - так и ходить за ним все время?
– Завтра же не откладывая отвезу его в лечебницу. А жаль человека, он вполне рассудительный...
В половине одиннадцатого был подан кофе. Герб Томпсон медленно пил, поглядывая на телефон, и думал: "Хотелось бы знать - перебрался он в подвал?"
Герб Томпсон прошел к телефону, вызвал междугородную, заказал номер.
– К сожалению,- ответили ему со станции,- связь с этим районом прервана. Как только починят линию, мы вас соединим.
– Значит, связь прервана!
– воскликнул Томпсон. Он повесил трубку, повернулся, распахнул дверцы стенного шкафа, схватил пальто.
– Герб!
– крикнула жена.
– Я должен ехать туда!
– ответил он, надевая пальто. Что-то бережно, мягко коснулось двери снаружи. Все вздрогнули, выпрямились.
– Кто это?
– спросила жена Герба. Снова что-то тихо коснулось двери снаружи. Томпсон поспешно пересек холл, вдруг остановился. Снаружи донесся чуть слышный смех.
– Чтоб мне провалиться,- сказал Герб. С внезапным чувством приятного облегчения он взялся за дверную ручку.
– Этот смех я везде узнаю. Это же Аллин. Приехал все-таки, сам приехал. Не мог дождаться утра, не терпится рассказать мне свои басни.- Томпсон чуть улыбнулся.- Наверно, друзей привез. Похоже, их там много...
Он отворил наружную дверь.
На крыльце не было ни души.
Но Томпсон не растерялся. На его лице появилось озорное, лукавое выражение, он рассмеялся.
– Аллин? Брось свои шутки! Где ты?
– Он включил наружное освещение, посмотрел налево, направо.- Аллин! Выходи!
Прямо в лицо ему подул ветер. Томпсон минуту постоял, вдруг ему стало очень холодно. Он вышел на крыльцо. Тревожно и испытующе поглядел вокруг.
Порыв ветра подхватил, дернул полы его пальто, растрепал волосы. И ему почудилось, что он опять слышит смех. Ветер обогнул дом, внезапно давление воздуха стало невыносимым, но шквал длился всего мгновение, ветер тут же умчался дальше.
Он улетел, прошелестев в высоких кронах, понесся прочь, возвращаясь к морю, к Целебесу, к Берегу Слоновой Кости, Суматре, мысу Горн, к Корнуоллу и Филиппинам. Все тише, тише, тише...
Томпсон стоял на месте, оцепенев. Потом вошел в дом, затворил дверь и прислонился к ней - неподвижный, глаза закрыты.
– В чем дело?
– спросила жена.
Постоялец со второго этажа
The Man Upstairs
1947
Переводчик: Т. Жданова
Он помнил, как заботливо и со знанием дела бабушка поглаживала холодное разрезанное брюхо цыпленка и вынимала оттуда диковины: влажные блестящие петли кишок, пахнущие мясом, мускулистый комок сердца, желудок с зернышками внутри. Как аккуратно и нежно бабушка вспарывала цыпленка и засовывала внутрь пухлую маленькую ручку, чтобы лишить цыпленка его регалий. Потом все это разделялось, одно попадало в кастрюлю с водой, другое в бумагу - то, что пойдет на корм собакам. А затем ритуальная таксидермия, набивка птицы пропитанным водой и приправами хлебом, и хирургическая операция, производимая быстрой сверкающей иглой, стежок за стежком.
За одиннадцать лет жизни Дугласа это зрелище было одним из самых захватывающих.
Всего он насчитал двенадцать ножей в скрипучих ящиках магического кухонного стола, откуда бабушка, седовласая старая колдунья с добрым, мягким лицом, вынимала атрибуты для совершения таинства.
Дугласу разрешалось стоять, уткнув веснушчатый нос в край стола, и смотреть, но он обязан был молчать - пустая мальчишеская болтовня могла нарушить чары. Свершилось чудо, когда бабушка размахивала над птицей баночками для приправ, обильно посыпая ее, как подозревал Дуглас, прахом мумий и порошком из костей индейцев, при этом бормоча беззубым ртом таинственные вирши.
– Бабушка, - сказал наконец Дуглас, нарушив тишину.
– Я такой же внутри?
– Он показал на цыпленка.
– Да, - сказала бабушка.
– Чуточку аккуратнее и презентабельнее, но такой же...
– И гораздо больше, - добавил Дуглас, гордясь своими кишками.
– Да, - сказала бабушка.
– Гораздо больше.
– А у дедушки их даже больше, чем у меня. Вон у него какой живот, - он может класть туда свои локти!
Бабушка засмеялась и покачала головой.
Дуглас сказал: